Не будет большим преувеличением сказать, что сегодня каждое утро большинства тувинцев начинается с приветствий с многочисленными родственниками и земляками. Причем вне зависимости от того, где они находятся: в столице Тувы Кызыле, в отдаленном селе, за пределами Тувы и даже России…

Едва проснувшись, они обмениваются с помощью гаджетов с мобильным Интернетом пожеланиями доброго утра, свежими новостями, фотографиями. Собеседники сразу узнают о том, кто что делает в данный момент, что происходило у каждого накануне вечером и какие шалости вытворяет детвора. Они договариваются о встречах и совместных делах.

Кому-то это нравится, кто-то удивляется тому, какие изменения произошли в жизни, кто-то раздражается от обилия сообщений. Можно говорить о том, какими модернизированными стали люди, какими современными стали тувинцы, как глубоко проникла глобализация и в этот когда-то закрытый край… Но эта ситуация доступности друг друга, нивелирования пространства между собеседниками каждый раз заставляет меня вспоминать архаические фольклорные сюжеты с путешествиями эпических героев, когда они преодолевают все препятствия, «сжимая» пространственно-временные координаты до стремительно меняющихся ощущений: «зиму узнавал по снегу, лето – по росе». Мы вроде бы с помощью технических новшеств идем в ногу с прогрессом. Но, с другой стороны, в нашу жизнь вернулось нечто старое – наши родственные связи, не зависящие от каких-либо внешних обстоятельств, пространства и времени.

Тема общего между архаическими традициями и сверхсовременными скоростями человеческих реакций, которые передают информационные коммуникации, уже заинтересовала исследователей. Так, А.В. Головнев после экспедиции к оленеводам Кольского полуострова в 2018 г. выложил в Интернет смонтированный видеоролик эпизодов вращения оленьего стада, записанных с помощью парящего над ними коптера (Головнев, 2019). Последовавшая за этим бурная реакция завороженных зрелищем зрителей из самых разных стран, которую он назвал «бурлением Сети», ему показалась весьма интересной. Речь не шла о трактовке кругового хождения самих оленей, поскольку для зоологов это может объясняться инстинктивным желанием стада защититься от хищников. Интерес был именно к реакции людей, и он побудил ученого обратиться к анализу пространственного кружения, который А.В. Головнев расценил как универсальный прием физического и ментального охвата пространства. Людей не просто привлекла визуальная красота кругового движения огромных стад, синхронность действий, но включился некий универсальный механизм, заложенный в самой природе человеческого мышления и деятельности и увлекающий на подсознательном уровне. Движение в круге ученый назвал важным базовым влечением человека, который инстинктивно стремится к природной мим-адаптации (Там же: 117).

Я рассмотрю на ином примере, как современные технологии не просто изменили нашу жизнь, но и стали проводниками архаизации – процесса возвращения к архаическим социальным и культурным связям и смыслам (Ламажаа, 2012а). Обратимся к проблематике социальной культуры, трактуя ее как культурно обусловленные социальные нормы, социальные ценности, социальные связи. Функционирование норм, поддержание связей происходит не только в определенном социальном окружении, но, помимо этого, как мы сейчас видим, и в разных пространственных измерениях, формах – не только офлайн, но и онлайн. Но если сейчас появление онлайн-пространства для социальной культуры может считаться абсолютно новым, значит ли это, что и социальная культура также обновляется? Могут ли особенности культуры влиять на характер интернет-коммуникаций?

Для анализа нынешней ситуации я опираюсь на данные моего опроса тувинцев, пользующихся социальными сетями, мессенджерами (Ламажаа, 2021b). Этот опрос состоялся в январе 2021 г. методом случайной выборки (приглашение для участия в опросе распространялось в тувинских группах в социальных сетях и мессенджерах), охватил 205 человек, ответивших на вопросы анкеты в Google-форме.

Распространение в последние годы в Рунете этнически ориентированных сообщений, сведений, определенных групп, чатов и пр., т. е. появление национального Интернета, как пишут исследователи (Мартьянов, Мартьянова, 2012; Габдрахманова, Махмутов, 2018), привело к признанию того факта, что этничность приобрела особую виртуальную форму. Под словом «виртуальная» не подразумевается какая-то эфемерная, нереальная форма, нет: «воображением в киберпространстве создается вполне “реальная реальность”» (Головнев, Белоруссова, Киссер, 2018: 100).

Это вызывает необходимость менять исследовательские подходы (Головнев, Белоруссова, Киссер, 2018; Белоруссова, Головнев, 2019). Как ранее рассуждала американско-датская исследователь теории информации А. Маркхэм, традиционные методы этнографии здесь уже не помогают, значит – надо критически изучить саму ситуацию, в которой оказался исследователь (Markham, 2013: 436). Более того, даже сами виртуальные миры, считает американский антрополог Дж. Маркус, «теперь доступны как “реальная” жизнь для полного этнографического исследования так, как этого не было раньше» (Marcus, 2012: XVIII). Поэтому он-лайн-игры, анонимные форумы и пр. уже два десятилетия изучаются западными исследователями как объекты виртуальной этнографии – интерпретативной этнографии (Ethnography and Virtual…, 2012) – отрасли, в поле внимания которой входят общекультурные феномены безотносительно этнокультурной проблематики.

В российской науке пока виртуальная этнография только начала развиваться. Санкт-петербургскими учеными она названа веб-этнографией, или киберэтнографией (А.В. Головнев, С.Ю. Белоруссова и др.)[3]. Однако, в отличие от подхода западной науки (рассматривающей этнографию прежде всего как метод), главным объектом ее остается этничность (см.: Головнев, 2018) и ее различные проявления в виртуальности. В числе недавних интересных работ, посвященных конкретным этносам, можно назвать исследования виртуальных татарских сообществ в социальной сети «ВКонтакте» (Махмутов, Габдрахманова, 2016), визуальных образов культуры Кольских саамов в этой же социальной сети (Сулейманова, 2020), аспектов виртуальной идентичности российских немцев (Киссер, 2019) и др.; обзор подобных исследований также есть в работе Г.Ф. Габдрахмановой и З.А. Махмутова (Габдрахманова, Махмутов, 2018).

В целом, на мой взгляд, российская наука находится пока больше на начальном этапе изучения этнических особенностей цифровой среды, который одна из первых западных исследователей виртуальной этнографии К. Хайн назвала условно первопроходческим. Он подразумевает изучение игры идентичностей и распределения между онлайн и офлайн-идентич-ностями. Второй этап (легитимизированный) включает в себя исследования офлайн-методов в онлайн-сфере, а третий (мультимодальные подходы) – сочетает различные способы коммуникации[4].

Учитывая расширяющиеся возможности, которые обсуждаются западными коллегами и к которым, очевидно, придут и российские авторы, я добавлю к нашему дискурсу тему Интернета как нового пространства для функционирования социальной культуры этноса на примере тувинцев. То есть сохраняя в качестве объекта внимания этническую сторону виртуальной жизни, тем не менее я полагаю интересным использовать идеи западной виртуальной, или цифровой, этнографии и смотреть на виртуальность как на новое пространство для разворачивания этносоциальных, этнокультурных процессов. Обращу внимание на идеи К. Хайн, которая предложила рассматривать Интернет как пространство социального взаимодействия, а не как простой инструмент, средство связи (Hine, 2000), и Г. Рейнгольда, сформулировавшего идею нового феномена – социальной самоорганизации с помощью высоких технологий (Rheingold, 2002). Мы можем говорить о сетевой социальности как факте социальной реальности.

При этом для анализа новой социальной реальности тувинской социокультурной жизни я ориентируюсь на идеи антропологии современности – к одному из разделов социальной антропологии, обращенному непосредственно к сегодняшней реальности. По мнению А. Маркхэм, направление с таким названием «требует внимания к движению, течению и процессу, к намеренной попытке отойти от размышлений о поле как об объекте, месте или целостности»[5]. Главное, на мой взгляд, в исследовании антропологии современности, что «разделение онлайн и офлайн теперь не так важно, как взаимодействие между людьми, чьи жизни связаны или затронуты этими сетями»[6]. Но при этом, как подчеркивает А.В. Головнев, поскольку «российская традиция не противопоставляет, а сопоставляет “народ” и “человека”…», «антропологический мотив человека не теснит этнографический мотив народа» (Головнев, 2018:17).

Развитие беспроводного Интернета в Туве[7] привело к тем же результатам, что и во всем мире. Как писал Г. Рейнгольд, первые признаки меняющейся социальной реальности он осознал в 2000 г., когда на улицах Токио заметил людей, не вслушивающихся в мобильные телефоны, а всматривающихся (Рейнгольд, 2006: 7). Обмен сообщениями, установление между ними связей, объединений по интересам стали повседневной реальностью. И технические средства, позволявшие все это делать, превратились «в нательные дистанционно управляемые устройства физического мира» (Там же: 8). Люди научились действовать совместно в условиях, которые ранее этого не допускали (Там же: 15).

Это наблюдение побудило автора дать название явлению социальной самоорганизации с помощью высоких технологий – «умная толпа» (smart mob), что и было вынесено в название монографии (оригинальное издание на английским языке: Rheingold, 2002). В российской науке его труды интересуют пока социологов, политологов, специалистов в области СМИ (Абрамов, 2006; Смирнов, 2008; Быльева, Лобатюк, 2017; Васильев, Коркия, Мамедов, 2019; и др.). А вот жизнь народов, этносоциальные процессы пока не увязывались с его идеями.

Летом 2019 г. в Тес-Хемском районе Тувы я приняла участие в обряде дагылга родственной группы племени чооду со стороны мамы (об этом далее в следующем разделе). Обсуждение организации обряда началось за несколько месяцев в мессенджере Viber, в котором у нас есть группа для родственников. Летом 2021 г. я также участвовала в обряде суг бажыныц дагылгазы родственной группы монгушей со стороны мужа (его материнской линии) в окрестностях с. Аянгаты в Барун-Хемчикском районе. Связь организаторов с родственниками здесь также поддерживалась отчасти в группе родственников в Viber. Мои расспросы земляков из самых разных районов республики показали, что и они имеют подобные группы в мессенджерах. И общение в этих группах также имеет различные социальные «последствия».

Чтобы охватить и обобщить типическое в этом явлении, в январе 2021 г. я сформулировала анкету с рядом вопросов о том, какими социальными сетями и мессенджерами пользуются тувинцы и для чего. Вопросы анкеты были перенесены в Google-формы, и информация об этом опросе была распространена через мессенджеры, сообщества в социальных сетях, в которых присутствовали тувинцы, в основном интеллигенция, т. е. опрос проходил методом «снежного кома». В итоге он охватил 205 человек.

Основные характеристики респондентов[8] говорят нам о том, что мы получили сведения от тувинцев в основном среднего возраста, работающих, представителей интеллигенции, проживающих в самых разных местах, с опытом миграции (внутренней и за пределы Тувы), имеющих родственников почти во всех районах республики[9], причем своих кровных, а также по линии супруги/супруга, с родственниками которых они также поддерживают связи. Мои респонденты стали пользоваться социальными сетями и мессенджерами несколько лет назад. Многие затруднились назвать точный год, указывая лишь «с самого начала», «как только все появилось» (т. е. с появления этих ресурсов).

Вопрос о ресурсе, чаще всего используемом для общения, подтвердил, что Viber является самым популярным среди тувинцев мессенджером[10], причем его основная цель – «для связи со знакомыми, родственниками» (90,2 % всех респондентов). Вторая важная задача мессенджеров – «связь с коллегами по работе» (82 %). А социальные сети в основном используются одинаково для получения информации, новостей (76,8 %) и для связи со знакомыми и родственниками (76,4 %).[11] Почти две трети опрошенных входят в мессенджерах в группы родственников по матери (69,6 %), чуть меньше – по отцу (53,4 %), большинство общается в группах по работе с коллегами (85,5 %).

Родственные группы в мессенджерах насчитывают разное число участников, от 13 до 70 человек. Самые распространенные названия для подобных групп звучат или на тувинском языке «Т‡θрелдер» («Родственники»), с вариациями «Эргим Т‡θрелдер» («Дорогие родственники»), «Угбашкылар» («Сестры») и пр., или на русском – «Семья», «Родня», «Родные». Названия могут быть связаны с фамилиями (напр., «Байкаралар») или районом («Т‡θрелдер Улуг-Хем»). В основном такие группы появились лет 5 назад, в промежутке между 2015 и 2019 гг.

Общение в группах происходит с целью обмена новостями, для поздравлений друг друга. Приведу несколько развернутых описаний, которые дали мои респонденты и в которых содержатся все типичные сюжеты и появляются схожие ситуации, связанные с подобным общением[12]:

«Родственники делятся фотографиями семьи, поздравляют друг друга с праздником, советы спрашивают друг у друга по поводу разных ситуаций в жизни».

«Поздравление (день рождения), разные вопросы, домашние дела, рецепты, информация о семье (кто что делает, как работает, как дети, события дня)».

«Болталка (привет-пока). События в семье, например ребенок принял участие в каком-то мероприятии, открытия (где-то скидка полезных вещей, какой-то экзотический рецепт дома, как в ресторане). Обсуждение предстоящих больших мероприятий или просьбы о помощи».

«Каждый день друг друга приветствуют, здороваются. Поздравляют с днем рождения, с юбилеем именинников. Отправляют свои фотографии. А остальные комментируют. Советуются. Иногда взрослые родственники рассказывают историю рода молодым. Иногда обсуждают ситуации в республике. Иногда играют в игры, отгадывают загадки».

«Общаемся, шутим, желаем каждый день добра, удачи, интересуемся делами друг друга, иногда все начинаем свои фото и видео отправлять; выкладываем, что приготовили, советы просим. Иногда ругаемся. Один раз из-за конфликта и стар, и млад удалились с группы, создали отдельные группы, но со временем вновь создали единую группу».

«Утренние и вечерние приветствия, благопожелания. Жизнь здесь и сейчас, то есть реальные ситуации в поддержке друг друга. Делимся радостями. Планируем, когда ходить в гости, провести родовое мероприятие за год вперед; определяем место проведения, программу согласовываем, также определяем тему для проведения родового праздника. А в хылбык дой[13], свадьбе и др. мероприятиях, даже не обсуждая, все принимаем участие друг у друга. Бывает иногда советуемся, что дарить. А похороны это без обсуждения… Не только родственники, а всем, кому помог или был дорог, знаком человек, то все приходят и провожают на последний путь».

Поскольку два, три или более десятков человек в течение дня находят разные поводы поделиться чем-то, то группы в мессенджерах пополняются сообщениями практически все время в течение дня (49,7 % респондентов указали именно на такую частоту). 19 % написали о сообщениях несколько раз в день, 25,1 % – «по-разному». В зависимости от уровня владения гаджетом люди могут отключать звуковые оповещения, чтобы постоянные сигналы не отвлекали. Но некоторых раздражает сама эта ситуация постоянного онлайна и звуковых оповещений (особенно если она из-за значительных часовых расхождений для проживающих за рубежом кажется почти круглосуточной), и мне отдельно писали о том, что кто-то вышел из подобных групп («надоело, что телефон все время тренькает»).

Чаще всего сообщения выкладывают женщины старше 40 лет (сестры, тети, бабушки), а то и вовсе пожилого возраста, у которых больше свободного времени. В одном из чатов, например, участвуют несколько бабушек в возрасте 70–80 лет, которые специально просили детей поменять им простые кнопочные телефоны на смартфоны, чтобы пользоваться социальными сетями и мессенджерами.

Учитывая то, что хозяйки встают рано, то и с утра пораньше чаты наполняются именно их приветствиями, различными мотивирующими фотографиями, которые пересылаются из группы в группу многократно.

Общение ведется в основном на тувинском языке (в группах у 32 % респондентов) или в равной мере на русском и тувинском языках (у 33,7 %). Но есть и определенные группы (у 22 %), где принято переписываться только на тувинском языке. В комментариях мне писали, что это не обязательно четко установленное правило, но его соблюдают. В некоторых группах есть и специальные правила: «лайкать» то, что понравилось, и комментировать, не писать на русском языке, не ссориться, не материться, уважать старших; обязательно приветствовать, поздравлять друг друга и пр.

На вопрос «Как вы считаете, а нужны ли правила в подобных группах и какие именно?» отвечали по-разному. Здесь я получила достаточно много рассуждений, тема явно наболела:

«Правила должны быть. Например, не нужно всякий раз отправлять спам, картинки с пожеланиями (с добрым утром, хорошего дня и т. д.)».

«Хочу, чтобы все мы общались на тувинском языке, т. к. внуки не знают родной тувинский язык».

«Правила нужны, т. к. в группе есть представители старшего, среднего и младшего поколения родственников».

«Да, нужны: не пересылать одни и те же длинные информации по гороскопу, типу людей, советы, рецепты, приколы, новости, прогнозы и т. д.» и др.

Большинство респондентов считает подобные группы важными, поскольку их наличие позволяет узнавать о жизни родственников (85 %), оповещать их о новостях из своей жизни (81 %) и наличие такого чата позволяет быстро принимать коллективные решения (71 %). В целом поддерживать связи тувинцев с их родственниками важными считают 86 %, и использование социальных сетей, мобильных мессенджеров позволяет распространять важную информацию (76,6 %).

Разумеется, родственники, проживающие в одном поселении, городе, имеют возможности для регулярных личных встреч и общения. Однако многие осознали удобство мессенджеров для веерных оповещений вне зависимости от местонахождения друг друга, с экономией сил и времени. В чатах рассылают приглашения на семейные мероприятия, оповещают о дате, месте и времени встреч. Там же составляют списки, распределяют обязанности, договариваются. Это средство для мгновенного оповещения, для синхронизации действий родственных групп было оценено в период пандемии и многомесячного вынужденного заточения людей по домам в 2020 г. 57,4 % респондентов сообщили, что тувинцы однозначно стали больше использовать социальные сети и мессенджеры в этот период, 23,5 % – «возможно стали больше использовать». Но интересен также тот факт, что еще 23 % значительной разницы в степени использования не ощутили.

Надо сказать, что использование интернет-коммуникаций именно как возможность сплочения, координации общих действий позволяет тувинцам максимально результативно участвовать во всевозможных всероссийских и даже международных голосованиях в интернет-конкурсах. Основной контингент голосующих обеспечивается именно за счет земляков, поскольку организаторам важно только общее количество голосов и географических ограничений они не делают.

Приведу несколько примеров подобных успешных земляческих «штурмов»:

– на конкурсе красоты «Мисс Россия 2018», финал которого состоялся 14 апреля 2018 г., победителем номинации «Народный выбор» после активного голосования пользователей интернет-партнера конкурса стала финалистка из Тувы Норгьянмаа Монгуш. За нее проголосовало 54799 человек[14];

– в январе 2019 г. в финале всероссийского вокального конкурса «Новая звезда 2019» телеканала «Звезда» было объявлено смс-голосование на приз зрительских симпатий. Победителями стала музыкальная семья Айыжы (три сестры и брат) из Тувы, получившие наибольшее число голосов – 95313[15];

– в итоге интернет-голосования сайта «Скульптутура» на выбор самого необычного памятника России, который прошел осенью 2020 г., памятник тувинской письменности в музее-заповеднике «Белдир-Кежик» (скульпторы А. Ойдуп и А. Миронов, 2016) занял первое место с суммой голосов 31577[16];

– на международном конкурсе красоты «Лицо Азии 2020», который проходил в условиях пандемии в онлайн-режиме (хотя основная организация была в Южной Корее), по итогам суммы голосов экспертного мнения (50 %) и голосования людей в мобильном приложении (50 %), победительницей была признана участница из Тувы Чечена Кыргыс[17];

– третье место в интернет-голосовании Первого национального конкурса региональных брендов продуктов питания 2020 г., организованного Министерством сельского хозяйства РФ, заняла тувинская баранина в номинации «Попробуй, полюбишь»[18].

Подобных результатов позволяет добиваться не только массовая рассылка призыва голосовать, но и действительно важная для тувинцев земляческая, этническая солидарность. Она побуждает и голосовать (предпринимая целый ряд технических действий: включать устройство, заходить на определенный ресурс каждый день, нажимать на соответствующие кнопки), и с азартом следить за ходом голосования, подбадривать друг друга и призывать голосовать других людей. Такое поведение демонстрировал даже глава республики (2007–2021) Ш.В. Караоол, который также активно делает в соцсетях репосты, пишет обращения к землякам и болеет за «своих»[19].

Очевидно, что увлеченность представителей этнических групп подобными голосованиями приводит к тому, что эта земляческая активность и солидарность становятся объектом внимания интернет-маркетинга различных бизнес-проектов. Но, похоже, членов этнической общности, население региона это не волнует. Призывы к интернет- и смс-голосованию, к увеличению количества голосов «за своих» как звучат в социальных сетях, распространяются в мессенджерах, так и передаются в местных СМИ, распространяются от членов правительства региона.

Повышенная интернет-активность тувинцев также выявилась в ходе опроса моей коллеги – канд. филол. наук Н.Д. Сувандии по вопросам празднования тувинцами Шагаа – Нового года по лунному календарю. Он был проведен также в Google-формах накануне очередного праздника – в январе и феврале 2021 г.[20] Сама анкета была составлена на тувинском языке, и информация о ней распространялась схожим путем – рассылкой по социальным сетям тувинцев, группам в мессенджерах. Менее чем за месяц было собрано методом «снежного кома» 858 заполненных анкет от тувинцев самых разных возрастов и местожительства.

Как пишет К. Хайн, Интернет, «убивающий» расстояние, позволяет поддерживать отношения по всему миру, независимо от местоположения и часового пояса (Hine, 2000: 84). Ссылаясь на идеи М. Кастельса о развитии цифрового общества (Castells, 1996), она подчеркивает, что произошла замена пространства мест на пространство потоков. И в пространстве потоков, которое обеспечивает альтернативный способ ведения социальных отношений, акцент делается на связи, а не на местоположении (Hine, 2000: 85).

Рассмотрим, как этот процесс происходил у тувинцев.

Их социокультурная жизнь имела свои особенности в разные времена и складывалась в определенных условиях в зависимости от социальной политики государства – по периодам: традиционный (с середины XVIII в. до начала XX в.), советский (1930–1990 гг.) и кризисно-архаизационный (1990–2010 гг.). В 2010-х гг., очевидно, появился и продолжает развиваться новый период.

Особенности в целом традиционной культуры тувинцев, как уже сформировавшегося этноса[21], в этнографической литературе часто рассматривают с момента включения Тувы в состав Маньчжурской империи Китая в середине XVIII в. Китай установил ту систему административно-территориального устройства края, которая упорядочила общественную жизнь огромного числа племен. Тувинцы получили систему централизованного управления, социальная дифференциация была выстроена по линии совмещения и богатств, и соподчиненности иноземным властям (История Тувы, 2001: 266–273). Это повлияло на дальнейшее формирование социальной идентичности кочевников. Если сначала они объединялись в родоплеменные группы и идентифицировали себя именно в связи с этим фактором, то, как отмечают исследователи, в конце XIX в. тувинцы уже идентифицировали себя скорее по административному делению (см.: Дулов, 1956:116).

Тем не менее хошуны (основные единицы административного деления во времена маньчжурского правления) состояли из сумонов и арбанов, которые объединяли, как правило, близких родственников, сородичей (Потапов, 1969: 43). Впоследствии маньчжурско-китайская политика замены родственной солидарности территориальной идентификацией была продолжена советской политикой. Однако полной замены не произошло ни в китайское время, ни в советское. Родственные связи для тувинцев остались очень важными.

Дело в том, что значимость социальных связей тувинцев была основана на правилах аальной общины – аала (История Тувы, 2001: 273), прежде всего традиционного типа, когда общность была на кровном родстве семей. Помимо этого, также были и аалы типа соседских общин, а также аальные байские хозяйства. В целом хозяйственная деятельность любого типа аалов подразумевала существенные внутренние экономические связи, различные формы взаимопомощи, круговую поруку, обычаи делиться охотничьей добычей и пр. (Там же: 274). Идентификация «своих» основывалась на том, что эти «свои» жили рядом. И вся социальная культура была «привязана» к определенной территории, разворачивалась на знакомом пространстве. Картина мира с ее членением на зоны (свое пространство – свои люди, чужое пространство – чужие люди) имеет древние корни, и ее общие характеристики известны для тюркоязычных народов всего региона Южной Сибири (Традиционное мировоззрение…, 1988).

Социальная политика советского типа, которая начала разворачиваться в Тувинской Народной Республике во главе с С.К. Тока с 1930 г. и развивалась далее в русле эволюции советского государства (в которое Тува вошла в 1944 г.), считается кардинальной и в ряде случаев даже радикальной. Это была силовая мобилизация советского типа, когда государство формировало новый – прогрессивный – тип советского человека и в том числе избавляло народы от «темного прошлого». Кочевые народы в этом случае переводили на оседлость, им прививали «прогрессивный» образ жизни (Ламажаа, 2011:68–85). Расселение тувинцев в стационарных жилищах, формирование совхозов, образование, работа в определенных отраслях экономики в соответствии с новыми профессиями – все это привело к тому, что прежние родовые группы распались. Их члены разъехались, и пространство социальной культуры локальных групп в виде конкретной местности (место-пространство) потеряло свою прежнюю значимость. Там остались жить лишь отдельные семьи животноводов.

Родственные группы, помня об общем месте исхода, место-пространстве, которое их единило, все же сохранили и, возможно, даже укрепили связи. Пространство социальной культуры «растянулось» в географическом смысле, став регион-пространством. В конце 1970-х гг., в период «развитого социализма», социологи зафиксировали материальную взаимопомощь тувинцев-родственников: сельские жители оказывали своим родным в городе помощь сельхозпродуктами, а те – предметами культурно-бытового назначения, одеждой, обувью, деньгами (Очерки социального…, 1983: 79). И, как выяснилось совсем недавно, эта же стратегия взаимопомощи домохозяйств родственников – сельчан и горожан – сохранилась и до сегодняшнего дня (Социально-стратификационные…, 2020: 85, 87–88).

Ш. Степанофф отмечал, что парадоксальный результат коммунистической политики был связан с русской системой фамилий в жизни тувинцев, которая позволила «заморозить» систему широких родственных групп в представлениях людей, поскольку фамилии были присвоены в соответствии с «родовой» принадлежностью (Степанофф, 2009:131–132). Но, полагаю, что это был лишь один из комплекса факторов, который в целом еще необходимо изучать.

Когда советский образ жизни был отвергнут, то Тува вместе с остальными постсоветскими территориями, с российскими регионами, оказалась вовлеченной в модернизационный процесс, ставший необходимостью в глобальном мире. Однако кризис реформирования на всем постсоветском пространстве привел к разворачиванию ответного социального механизма – процессу архаизации, когда люди в отсутствие социальных гарантий, в условиях экономического кризиса, политической неустойчивости и отказа от прежней идеологии стихийно обратились к архаическим социальным связям, социальным институтам, позволявшим им выживать в сложных условиях (Ламажаа, 2012а). Этот процесс охватил все сферы жизни общества, в политической области он выразился в расцвете клановости во власти (Ламажаа, 2010b).

В том числе обращение к стратегии взаимопомощи общин, поддержание связей между родственниками у тувинцев на регион-пространстве также стало одним из проявлений архаизации. В 1990-е гг. обмен продуктами питания, непродовольственными товарами, наличными деньгами между городскими и сельскими тувинцами стал одним из важнейших средств для выживания. По дорогам республики активно курсировал транспорт для перевозки людей, продуктов, товаров. Тема связи между родственниками, взаимопомощи стала как никогда актуальной, и в значительной степени семейные торжества (праздники стрижки детей, свадьбы, юбилеи), так же как и похороны, стали проводиться для сбора средств одной семье силами расширенной семьи родственников[22].

Улучшение социально-экономической ситуации по всей стране в 2000-е гг., а также появление нового пространства для связей между людьми, которое образовалось благодаря мобильной связи, беспроводному Интернету, – онлайн-пространства, или пространства потока (по К. Хайн), – способствовали тому, что социальная культура тувинцев получила дополнительное поле, более обширное, чем регион-пространство, в целом нивелирующее географическую основу пространства. А 2020 г., год начала пандемии COVID-19, вынудивший человечество разрывать социальные связи для предотвращения распространения опасного вируса, способствовал еще большему его освоению. Разумеется, эти тенденции глобальны, но локальные сообщества могут демонстрировать их разные местные вариации.

Исторический экскурс позволяет увидеть, что пространство социальной культуры тувинцев подвергалось на протяжении истории изменениям, а социальная культура сохранила свои основные ценности – значимость социальных связей родственных групп.

Распространенное пользование социальными сетями, мессенджерами рядом авторов может рассматриваться с точки зрения их негативного воздействия – для разобщения людей (когда говорят об одиночестве в Сети, отчуждении и потере общества, изоляции друг от друга и пр.). Но очевидно, что у этого современного канала коммуникаций есть и другая сторона, когда он действительно помогает поддерживать и даже укреплять связи общностей – этнических, локальных, земляческих. Однако сами эти связи не являются чем-то новым. Я попыталась показать, как родственные отношения тувинцев, не утратившие своей актуальности и важности более чем за век трансформационных перемен самого тувинского общества, стали актуальными как часть архаизационного процесса конца XX в. Их пространство местопроживания родовой общности стало больше ментальным образом, маркером идентификации; само пространство социального взаимодействия сначала расширилось в географическом плане, а потом географическое измерение перестало быть существенным. Тувинцы, как и остальной мир, успешно перешли в социальных связях на пространство онлайн-потока. И в этом переходе для них наиболее важным стало то, что онлайн-пространство позволяет им поддерживать значимые известные связи – связи со своими родственниками, земляками. Если в целом методы пользования интернет-коммуникациями людей подобны общемировым тенденциям, то этническое измерение выражается именно в этносоциальной солидарности и самоорганизации.

Разумеется, тема онлайн-пространств социальных общностей, нивелирующих проблему места, вызывает новые вопросы. Упоминавшийся Г. Рейнгольд в своей еще более ранней работе «Виртуальная община» (Rheingold, 1993; второе издание: Rheingold, 2000), констатируя углубление социального воздействия через Интернет, уже в 1990-х гг. подчеркивал, что технология не должна предопределять направленность динамики социальных отношений (Рейнгольд, 2013: 244). Но в случае с этническими особенностями пространств потока мы можем говорить, что здесь возможны совмещения процессов: социальная культура не изменилась из-за технологий, а лишь нашла в них свой путь дальнейшего развития. Очевидно только, что строго возврата к прошлому все равно не будет, новации могут внести свои коррективы в социальную эволюцию этнических сообществ и этнические идентификации. Поэтому список новых вопросов для анализа будет еще пополняться.