Мне бы и завершить на том свой рассказ, но нет: опара взошедшего теста потревоженной мною истории вылезает за хронологические границы произошедших событий. Поэтому надобно несколько слов сказать о том, что случилось потом, о догадках и предположениях исследователей и просто любителей отечественной старины и смутных преданий минувшего.

Но прежде всего – о весьма смелых предположениях двух киевлян. Я намеренно не буду называть их имена, да простит меня благосклонный читатель. Один из них – владелец некоего «исторического издательства», специализирующегося на самостийнических изданиях, которые по преимуществу сам и пишет, под влиянием, должно быть, мексиканских сериалов, в которых обязательной составляющей является тайный ребенок, возникающий словно «Deus ex machina», предположил, что тот заезд в Уяздовский замок в Варшаве и сбережение Павла Наливайко до открытия польского сейма обусловлено тем, что «А если эти лица были связаны тайным кровным родством?», – тогда загадка благополучно и разрешается. Да неужели?.. Рассмотрим же косвенные составляющие этой довольно зыбкой гипотезы.

Начнем же с цитаты: «В некоторых исторических источниках есть свидетельства, что племянница князя Константина-Василия Острожского знаменитая княжна Гальшка Острожская в 1554 году родила сына от князя Дмитрия Сангушко, убитого в чешском городе Яромире еще до рождения ребенка», – так пишет другой киевлянин, развивая предположение первого. Тут сразу же возникает вопрос: что это за «некоторые источники» и почему они не называются именами? Я уверен, что, если бы эти источники существовали в действительности, киевлянин обозначил бы их непременно, но нет… Но можем ли мы верить на слово, не подкрепленное просто ничем?..

Рассмотрим же исходные данные в доступных подробностях.

Знаменитая Гальша (Эльжбета) Острожская, племянница князя Василия-Константина, была самой богатой и самой желанной невестой Речи Посполитой. За обладание ее рукой велись настоящие домовые войны, о которых мы вкратце немного расскажем, но богатство ее, знатность рода и прочие атрибуты благополучия не принесли ей, как ни парадоксально, личного счастья. Она прожила очень недолго, всего 43 года, и умерла в Дубно то ли от черной меланхолии, то ли от психического расстройства, в одиночестве, несмотря на то, что трижды побывала замужем: «В последние годы своей жизни княгиня страдала от глубокой депрессии» (Википедия). Гальша-Эльжбета вошла в историю и прославилась не просто несметными сокровищами и грунтами и не только своей невероятной по приключениям и перипетиям недолгой жизнью, но прежде всего тем, что основала в Остроге знаменитую академию, куда съехались со всей Европы выдающиеся ученые, поэты, мыслители и писатели. Тут мне придется еще раз повторить, что первым ректором академии был Герасим Смотрицкий, преподавали такие известные люди, как Демьян Наливайко, Василий Суражский, Кирилл Лукарис, Ян Лятос (Лятош), Иван Княгиницкий, полемист с униатами Клирик Острожский и прочие. Здесь в 1581 году впервые была подготовлена и напечатана первая полная церковно-славянская Библия, нареченная по месту и по фамильному прозвищу меценатов Острожской. Это масштабное по тиражу и объему издание, напечатанное книгопечатником Иваном Федоровым, было одной из главных целей основания типографии, так как оно должно было стать культурным противовесом польской католической экспансии. После отъезда Ивана Федорова во Львов в 1582 году Острожская типография продолжила свою работу. В целом известны 27 наименований книг, напечатанных здесь. Среди работавших и преподававших в Остроге греков были, в частности, экзарх Вселенского патриарха архидиакон Никифор Парасхес-Кантакузин, уморенный поляками голодом в Мальборкском замке в заточении после достопамятного собора в Бресте 1596 года, где Никифор вместе с князем Острожским организовал параллельный, уже православный собор, предавший церковной анафеме отступников в епископских мантиях, – в 2002 году Никифор был причислен к лику святых священномучеников в соборах Галицких и Белорусских святых; архиепископ Кизический Дионисий Ралли-Палеолог, будущий патриарх Александрийский, патриарх Константинопольский Кирилл Лукарис, ставший также вторым ректором Острожской академии, и многие другие. Тот факт, что такие образованнейшие люди своего времени тесно сотрудничали с Острожской академией, вели здесь исследовательскую и учебную работу, свидетельствует об уровне учебного заведения, о его статусе и репутации. Вероятно, вполне по праву Острожская академия считается первым университетом в Восточной Европе, или «Волынскими Афинами», как ее называли.

Среди выпускников академии были люди, сыгравшие судьбоносные роли в истории Руси-Украины – автор «Грамматики» Мелетий Смотрицкий (сын первого ректора), гетман Войска Запорожского Петр Конашевич-Сагайдачный, архимандрит Киево-Печерской лавры, основатель Лаврского печатного двора Елисей Плетенецкий, писатель-полемист, философ, автор знаменитого «Апокрисиса» Христофор Филалет и другие. Но славный род князей Острожских пресекся в 1620 году, а старый князь оказался последним православным в родовой цепи. С основанием в Остроге иезуитской коллегии в 1624 году Академия пришла в упадок и в 1636 году прекратила свое существование.

Вот это, на мой взгляд, главный вклад княгини Гальши Острожской в историю и культуру сегодняшней Украины.

Но не называемые мною киевляне с их не называемыми «некоторыми историческими источниками» предполагают, что вторая козацкая война под предводительством Наливайко и Лободы была ничем иным, как «тайной династической, гражданской войной за королевскую корону», во главе которой стоял князь Острожский и сочувствовавшая этому (почему-то) старая королева Анна Ягеллонка – дочь Сигизмунда I Старого Ягеллона, сестра короля Сигизмунда II Августа, последнего Ягеллона на королевском троне, и вдова короля Стефана Батория. То есть, говоря иными словами, старый князь Василий-Константин оказался первым из последующих за ним сепаратистом земель Юго-Западной Руси, и его тайным умыслом было завоевать руками козаков Наливайко как Русь-Украину, так и, по возможности, Великое княжество Литовское с тем, чтобы после «коронации» Павла Наливайко на «царство», самому стать то ли регентом, то ли еще кем-то… «Таким образом, – предполагает наш киевлянин, – Наливайко, по замыслу князя Острожского, после завоевания русских и литовских территорий мог быть провозглашен законным верховным властителем Речи Посполитой. Тогда сам князь Острожский, будучи, например, советником при Наливайко, из некоронованного короля Руси становился официальным властелином края, к чему он, судя по всему, тайно стремился. На крайний случай можно было бы оторвать Русь, возможно, вместе с Литвой, от Польши, создав независимое Русско-Литовское королевство».

Я все-таки не понимаю, что стоит за термином «стать официальным властелином края»? Вроде ни в какие века такой должности не существовало. То же с «крайним случаем» – какой крайний случай имеет в виду киевлянин? Ответа нет, да и разве возможен какой-то внятный ответ? Иначе говоря, право Сигизмунда III Вазы, шведского королевича, племянника Анны Ягеллонки (его мать – шведская королева Катерина, была родной сестрой Анны, то есть по матери Сигизмунд III Ваза вполне тоже был Ягеллоном), Анной отчего-то оспаривалось в пользу тайного сына Гальши Острожской, никому не известного, если таковой еще был. Мать Гальши, Беата Костелецкая, была внебрачной дочерью короля Польши Сигизмунда І Старого от Катаржины Костелецкой (Тельничанки), то есть незаконнорожденной сестрой Анны и еще шестерых сыновей и дочерей Сигизмунда I, следовательно, Гальша была племянницей Анны, а предполагаемый ее «тайный» сын Наливайко приходился внучатым племянником старой королеве. Но к чему такая интрига и такая таинственность, если родной и законный вполне племянник Анны уже долгие годы королевствовал в Речи Посполитой?..

Обратимся же к личной и непростой судьбе как Гальши Острожской, так и ее матери Беаты Костелецкой. Богатейшие и образованнейшие женщины Речи Посполитой, лично опекаемые последовательно королями – Сигизмундом I, Сигизмундом II и Сигизмундом III, оказались просто живыми куклами в смертельных игрищах представителей первенствующих польских и литовских родов… Следует отметить здесь жестокие нравы эпохи и непримиримость высшего сословия Речи Посполитой, когда в династических сварах и в устроении браков даже слово самого короля не стоило ровным счетом ничего, и соперники устранялись часто не без помощи яда, кинжала и осадных орудий. Если такое творили паны с первенствующими знатными женщинами, то что тогда выпадало на долю простого народа – поляков, русинов, литвы?.. Невозможно, да и страшно это представить.

Беата, как уже было сказано выше, была внебрачной дочерью самого Сигизмунда I Старого, росла при королевском дворе, где и познакомилась со старшим братом нашего Василия-Константина Острожского Ильей Константиновичем (1510–20 августа 1539). В 1530 году после смерти своего отца Илья унаследовал его обширные владения и получил должности старосты брацлавского и винницкого. В 1530, 1531 и 1533 годах молодой князь участвовал в отражении набегов крымских татар на волынскую землю. В 1534–1536 годах принимал участие в русско-литовской войне, где командовал собственными надворными военными хоругвями. 3 февраля 1539 года в краковском королевском замке Вавель состоялась роскошная свадьба Ильи и Беаты, на которой присутствовал сам Сигизмунд I Старый. Во время торжества устроили рыцарский турнир, во время которого князь Илья Острожский был выбит из седла королевичем Сигизмундом и получил серьезные внутренние повреждения. 16 августа 1539 года князь Илья подписал завещание, в котором записал свои владения на будущего ребенка, которого должна была родить вскоре Беата. Через три месяца после его смерти родилась Эльжбета (Гальша) Острожская (1539–1582). Официальными опекунами младенца стали князья Дмитрий Сангушко и Василий-Константин Острожский, король Сигизмунд I Старый и его жена, королева Бона Сфорца. Гальша стала наследницей огромного состояния своего покойного отца, получив во владение половину Острожского княжества, – другую половину унаследовал ее дядя, князь Василий-Константин.

Сразу же после рождения Гальши начались многочисленные споры и судебные тяжбы из-за наследства между Беатой Костелецкой и Василием-Константином Острожским. В 1542 году королевская комиссия разделила имущество князя Ильи между его вдовой Беатой и ее трехлетней дочерью Гальшей. Огромное состояние Гальши вызывало, естественно, большой интерес в Польско-Литовском государстве, и в 1551 году сейм в Вильно принял постановление о том, что Гальша Острожская, которой на тот момент было всего 12 лет, не может выйти замуж без согласия близких родственников и опекунов. В опекунский совет входили магнаты Дмитрий Сангушко, Василий-Константин Острожский и король Сигизмунд Август. Но, как говорится, каждый имеет то, что охраняет, и вот Дмитрий Сангушко, староста каневский и черкасский, один из опекунов малолетней княжны, при помощи своего друга князя Василия-Константина, устраивает вполне самостийный брак с 14-летней девицей, – даже несмотря на королевский запрет: князья с сильным военным отрядом прибыли в Острог под предлогом посещения Гальши с дружественным визитом. (Острог же был передан королевской комиссией во владение Беате).

Однако Беата Костелецкая, не без оснований подозревая коварный обман и некие планы на судьбу ее дочери, отказалась впустить их в замок. В итоге князья с боем захватили замок и все-таки «навестили» Гальшу, несмотря на враждебное нерасположение к этому визиту матери. Негостеприимная же Беата была попросту заключена своим деверем-князем под домашний арест. Под давлением своего дяди 14-летняя Гальша, разлученная с матерью, вынуждена была согласиться на брак. 6 сентября 1553 года в Остроге состоялось бракосочетание Гальши и Дмитрия Сангушко. Во время церемонии Гальша молчала, и обеты за нее произносил князь Острожский. Беата Костелецкая, несмотря на свое заточение, все-таки смогла известить короля Сигизмунда Августа о захвате как Острога, так и Гальши князьями. Разгневанный король приказал им немедленно покинуть замок и освободить из заключения Беату, а брак между Гальшей и Дмитрием объявил незаконным. Сангушко отказался повиноваться королевскому указу и вместе с юной женой уехал к себе в Канев. В ярости король лишил князя всех его должностей. Непокорные князья получили указ явиться на королевский суд 5 января 1554 года в Кнышин. Из-за страха перед последствиями своих действий ни один из обвиняемых в самоуправстве так и не предстал перед королевскими судьями. Правда, за князя Василия-Константина Острожского заступился император Священной Римской империи Фердинанд I Габсбург, и только благодаря его заступничеству князь сохранил свободу и свои владения, но был все-таки лишен королем опекунства над любимой племянницей. Дмитрию Сангушко повезло меньше: из-за его неявки на королевский суд Сигизмунд Август приговорил его к смертной казни, конфискации имущества и лишению чести, приказав ему вернуть Гальшу матери. Князь, вопреки королевскому слову, вместе с Гальшей тайно бежал из польско-литовских владений в Чехию, находившуюся под властью Габсбургов. Они решили укрыться в замке Роуднице-над-Лабем, принадлежавшем великому коронному гетману Яну Амору Тарновскому, тестю князя Василия-Константина Острожского. За беглецами была организована погоня, которую возглавил воевода калишский Мартин Зборовский, который в свою очередь планировал женить одного из собственных сыновей на Гальше. Под руководством Зборовского находились польские магнаты Януш и Анджей Костелецкие, высланные Беатой, а также Лукаш и Анджей Гурки, родственники Костелецких. В начале 1554 года в окрестностях Праги Мартин Зборовский настиг и вероломно пленил князя Дмитрия Сангушко и юную княгиню Гальшу Острожскую. Князь Дмитрий был арестован, избит и закован в кандалы. Мартин Зборовский доставил пленника в Яромерж, на границе с Силезией, где ночью 3 февраля приказал своим слугам его умертвить.

Таким был первый брак Гальши Острожской. По мнению «некоторых источников», в нем и родился наш герой Павло (Северин) Наливайко. Но Беата отчего-то опасалась, что наличие предполагаемого младенца может помешать дочери «устроить судьбу»: «Чтобы новорожденный мальчик не мешал при устройстве дальнейшей судьбы Гальшки Острожской, ее мать – Беата Костелецкая – отдает его на усыновление в верную князьям Острожским семью Наливайко в Гусятин (подальше от Острога)».

Тут сразу же возникает естественный вопрос: и как же младенец, рожденный в законном венчаном браке (заметим, православном) мог помешать «в устройстве» судьбы юной Гальши, которой всего-то и было 15 лет, и искатели ее руки и приданого стояли в очереди, простирающейся от Парижа до Острога и Дубно? Как тут не вспомнить еще раз о том, что и сама Беата была незаконнорожденной дочерью короля Сигизмунда I Старого, но ее не то что не прятали от всего белого света на Богом забытом хуторе за Вислой, но напротив, она росла и воспитывалась при королевском дворе и была в свите королевы Боны Сфорца, – и вышла по достижении возраста благополучно замуж за богатейшего магната Речи Посполитой? Но киевлянам требуется интрига, и вот: «…князь Василий-Константин Острожский, наверное, тайно опекал мальчика, в отношение которого у князя со временем вызрели свои соответствующие планы, в которые позднее он мог посвятить и Анну Ягеллоновну».

Совсем непонятно, какое касательство к предполагаемому сепаратизму князя Василия-Константина Острожского имела старая королева Анна? Ей-то что за дело было до тайных и маловероятных планов православного магната Острожского в деле предполагаемого отторжения Южной Руси и, по возможности, даже части Великого княжества Литовского от Речи Посполитой, если планы таковые, конечно же, были? Она, напомню, – дочь короля, жена короля, сестра короля и тетка короля – ну что тут добавить еще? Неужели ей на закате дней понадобилась «тайная династическая, гражданская война за королевскую корону»?.. Весьма и весьма сомневаюсь. И потом: после смерти Ильи Константиновича и до событий под Прагой в 1554 году Беата Костелецкая преимущественно занималась судебными тяжбами в спорах о наследстве с князем Острожским, была им посажена под арест в собственном замке, он был соучастником похищения ее дочери и ее возмутительного, по мнению властной Беаты, замужества, – и такому человеку, можно сказать, непримиримому сопернику и врагу, отдавать внука-младенца?.. Как-то все это не вяжется воедино.

Продолжим о наших княгинях.

В войске польских панов, отправившихся за Гальшей Острожской и князем Дмитрием Сангушко в Чехию, был и родственник Беаты, воевода познанский Лукаш Гурка, он-то и стал вторым мужем Гальши. Король Сигизмунд II Август, опасавшийся усиления влияния рода Зборовских, не дал своего согласия на брак одного из сыновей калишского воеводы. Но тут уже против королевского решения резко выступила Беата, непримиримая мать Гальши. Что-то ее все время не устраивало в претендентах на руку и сердце бедной Гальши. Пытаясь помешать этому браку, Беата опиралась на положение, согласно которому поляк, который хочет жениться на литвинке, не имеет права на ее имущество и должен заплатить семье невесты сумму, соответствующую ¼ часть собственности. Чтобы обойти это положение, Сигизмунд Август издал для Лукаша Гурки специальный привилей, но литовский сейм в свою очередь отказался его утверждать, – вот какие силы были задействованы в устройстве судьбы бедной Гальши… Все дальнейшие попытки Беаты Костелецкой отменить свадьбу закончились неудачей. Сигизмунд Август решил действовать силой и, несмотря на непрекращающееся сопротивление Беаты, выдал Гальшу Острожскую замуж за Лукаша Гурку. Свадьба состоялась 16 февраля 1559 года в королевском замке Вавель. В этот день Беата пыталась уехать из дворца, но была схвачена и насильно удержана. У нее с руки сняли кольцо и предъявили его Гальше, как благословение и согласие ее матери на предстоящую свадьбу. Молодоженов обвенчал епископ познанский Анджей Чарнковский в присутствии самого короля.

Однако Гальша, как послушная дочь, узнав от матери правду о кольце, отказалась признавать Лукаша Гурку своим мужем. Сам же Гурка не располагал временем, чтобы отстаивать свое право супруга, потому что сразу после свадьбы отправился на Ливонскую войну с Московским государством. Вскоре после его отъезда мать с дочерью бежали из Кракова во Львов, где укрылись в доминиканском монастыре. Оттуда Беата начала тайные переговоры с Литвой, надеясь выдать свою дочь замуж за князя Семена Юрьевича Слуцкого, племянника Василия-Константина Острожского. Но король Сигизмунд Август снова поддержал графа Лукаша Гурку и приказал старосте львовскому передать королевский приказ Беате: подчиниться и вернуть дочь ее законному мужу. Гурка, воевода ленчицкий и познаньский, вполне уже познавший неисповедимый характер тещи, с собственным немалым отрядом прибыл во Львов, чтобы силой подтвердить свои права на Гальшу и сломить противостояние женщин. Однако Беата наотрез отказалась выполнять королевский приказ и возвращать Гальшу Гурке, заявив, что их брак был заключен по принуждению. Гурка, по обычаю той поры, недолго думая осадил монастырь по всем правилам военного искусства.

Во время осады в монастырь в одежде нищего пробрался князь Семен Слуцкий, который там же и женился на Гальше Острожской, став таким образом ее третьим мужем. Беата тут же составила и подписала завещание в пользу нового зятя и передала ему во владение все свои имения, чтобы их не захватил ненавистный чем-то ей Гурка. Но 15 марта 1559 года доминиканский монастырь все-таки сдался неотступному воеводе, Гальшу передали львовскому старосте, который отправил ее в Краков, где Сигизмунд II Август отказался признать действительным третий брак Гальши и передал ее прежнему мужу, славному познаньскому воеводе Лукашу Гурке. После долгожданного воссоединения с женой воевода отвез Гальшу в свой родовой замок Шамотулы в Великой Польше. Княгиня же наотрез отказалась жить вместе с ним и была заточена воеводой в одну из замковых комнат.

В это время Беата Костелецкая все еще не сдавалась и, пытаясь преломить немилостивую судьбу, все подавала иски в суд на Лукаша Гурку, требуя от него вернуть свою дочь. Она даже предлагала Гурке сумму в размере 100 тысяч злотых, но тот остался непреклонен в своем брачном праве. Крупные польские сановники – воевода калишский Мартин Зборовский, польский примас Ян Пшерембский, епископ познанский Анджей Чарнковский и гетман великий коронный Ян Амор Тарновский – безуспешно выступали посредниками в этом громком споре о Гальше Острожской. В 1560 году внезапно скончался князь Семен Слуцкий, третий муж Гальши. Ему было всего 18 лет. Думаю, решительный Гурка исправил доступными средствами двусмысленное положение с запутанным замужеством Гальши.

В 1564 году сама Беата вышла замуж за воеводу серадзского Альбрехта Лаского, который был моложе ее на 21 год. Она рассчитывала найти в нем для себя и для дочери заступника в противостоянии с Гуркой. Однако вместо помощи и поддержки ее новый муж Лаский после свадьбы сразу же заточил Беату в своем словацком замке Кежмарок, а сам стал управлять ее русскими имениями. Неукротимая Беата Костелецкая долгие 12 лет находилась в заключении у неблагодарного мужа-обманщика, вплоть до своей смерти в 1576 году. Невозможно даже представить, что происходило с этой незаурядной и примечательной во всем женщиной, дочерью короля, которая так дерзновенно противостояла немилостивой к ней и ее дочери судьбе, – 12 лет в неволе и заточении…

Немного раньше, в январе 1573 года после смерти своего мужа, воеводы познанского Лукаша Гурки, из подобного же 12-летнего заточения в Великой Польше освободилась и Гальша Острожская. Но женихи все еще не отступали от несчастной вдовы, чьи несметные богатства, доставшиеся от отца, которого она даже не видела, не принесли ей ничего, кроме горя и многолетней неволи. Появился новый претендент на ее руку – великопольский магнат Ян Остророг, но до заключения брака дело так и не дошло. Вероятно, Гальша была уже психологически и психически сломлена, да это не удивительно вовсе. По поручению князя Василия-Константина его старший сын Януш отвез свою двоюродную сестру в Дубно, где она прожила вплоть до своей смерти в декабре 1582 года. Но все же успела основать и обустроить совместно с князем Василием-Константином знаменитую Академию… После ее кончины князь стал полновластным хозяином громадного состояния и обширных земельных угодий.

Конечно, при желании можно вычленить 9 месяцев или год для зачатия и рождения тайного сына в этом сложном хитросплетении судеб несчастных женщин, ставших жертвами немилосердной эпохи и злой ухмылки своих несметных богатств… Но зачем? И без «мексиканщины» их судьбы весьма драматичны и заставляют о многом задуматься. А приплетать ко всему этому «нареченного сепаратиста» Острожского и старую королеву Анну Ягеллонку, непонятно по каким причинам сочувствующую тайным намерениям князя и самой губительной идее самозванства, которая совсем скоро в полной мере несчастий и бед воплотится в соседней Московской Руси в вовсе не иконописных ликах многочисленных «спасшихся в Угличе царевичах Димитриях», негоже совсем и свидетельствует только о кромешном непонимании сокровенной сути истории и тем более о психологии выдающихся государственных деятелей той поры, одним из которых был воевода киевский и волынский князь Василий-Константин Острожский, потомок великого и славного рода, о котором не раз рассказывалось на этих страницах. Впрочем, посыл киевлян понятен вполне: лишить события второй козацкой войны 1594–1596 годов присущего ей религиозного духа, отстаивания поруганной и угрожаемой русской церкви, противостояния православного народа римскому прозелитизму в лице ордена иезуитов и можновладных панов, – эта борьба за православие началась задолго до войны Наливайко и Лободы и вовсе не закончилась с их гибелью, но продолжалась – и продолжается, увы, и до этой смутной поры.

Я начал свое повествование с обширной цитаты из книги Пантелеймона Кулиша об «историческом молчании», им же закончу:

«Под Лубнами, на Солонице выковывались ужасающие человеческое сердце герои Хмельнищины. Под Лубнами, на Солонице набирались ляхи того безумия, к которому всегда приводит человека зрелище пролитой им крови брата его. Но на могиле роскошнее растут цветы: в солоницкой трагедии есть и отрадная мысль: этой трагедией расторгалась та связь, которая держала южнорусский мир в отрозненности, – расторгалась бесповоротно. Погибая под Лубнами, мы спасали свою будущность, как народ, как нравственно-самодеятельная семья среди лучших семей человеческих; мы спасали не одну собственную нравственную самобытность, но и политическую самобытность всего великого, ныне нераздельного, русского мира»[36].

1988–1991, 2017–2018, Неделя Торжества Православия