В рамках партийной должности уполномоченного по вопросам культуры (искусство, письменность, музыка) Булер уже располагал собственным департаментом литературы[542]. С мая 1934 года его возглавлял Эрнст Шульте Штратхаус. Букинист и историк литературы, 1881 года рождения, с 1933 года зять писательницы Ины Зайдель, прославился как исследователь Гёте и издатель библиофильских книг. В начале нацистской диктатуры он еще работал управляющим престижного мюнхенского магазина антикварной книги Юлиуса Галле, владелец которого был евреем. Благодаря личному знакомству с Гессом, который также поспособствовал тому, чтобы Шульте Штратхаус, несмотря на запрет на вступление в партию, задним числом, то есть с 1 января 1934 года, стал членом НСДАП, в апреле 1934 года он переехал в Коричневый дом[543] в качестве «делопроизводителя по литературе и науке»[544]. Здесь многие акторы вовлекали его в различные взаимосвязи как «джокера»[545], когда речь заходила о разрешении культурно-политических проблем и конфликтов. Однако это привело к странной конструкции: заместитель фюрера имел теперь в своем распоряжении два литературных ведомства. Партийная аттестационная комиссия Булера была институционально включена в штаб Гесса[546], хотя с августа 1934 года оба этих ведомства были также физически отделены друг от друга; Шульте Штратхаус работал руководителем главцентра, а с 1935 года – главой управления по «вопросам искусства и культуры» в Мюнхене, вплоть до увольнения и ареста в качестве одного из козлов отпущения за бегство Рудольфа Гесса в Англию в мае 1941 года[547]. Шульте Штратхаус был лично Гитлером исключен из НСДАП с 12 мая 1941 года, на одиннадцать месяцев заключен в тюрьму гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине, а затем до начала марта 1943 года интернирован в концлагерь Заксенхаузен[548]. Пример того, что после ухода заместителя фюрера у компетентных и проницательных аутсайдеров больше не было ни малейшего шанса в партийном аппарате под управлением Мартина Бормана.

Из-за утраты во время Второй мировой войны документов роль заместителя фюрера в литературной политике уже невозможно восстановить в деталях. Его коллега Шульте Штратхаус, по сути, занимал синекуру и, очевидно, включался в вопросы литературной политики только тогда, когда заместителя фюрера просили уладить конфликт. Создание государственных и партийных литературных ведомств практически лишило его возможности оказывать влияние, тем более что Булер и Розенберг уже вели между собой ожесточенные «войны за зоны полномочий» в этой области[549]. После того как 12 мая 1941 года Мартин Борман был назначен главой партийной канцелярии НСДАП и указом Гитлера от 29 мая 1941 года получил все полномочия Гесса[550], он включил прежнюю сферу задач «Искусство и культура» в Отдел II «Внутренние дела партии». Отдел, которым с 1934 года руководил Хельмут Фридрихс, должен был не только координировать «развитие и расширение партии, ее отделений и связанных с ней союзов», но и следить за «внутриполитическими тенденциями и их влиянием на партию и государство»[551]. План распределения функциональных обязанностей отдела от марта 1942 года показывает, что Управление II B3, входящее в состав Главуправления II B и возглавляемое Фрицем Хаммербахером, отвечало за «вопросы культуры, торжественные мероприятия, ассоциации народной культуры и вопросы письменности»[552].

Как и в других областях политики, теперь и в сфере литературы ведомство фюрера[553] превратилось в радикальный фактор принятия решений – как внутри НСДАП, так и в отношении государственных министерств и учреждений. В Распоряжении «О порядке исполнения указа фюрера о должности руководителя партийной канцелярии» Борман 16 января 1942 года подтвердил свою включенность в «фундаментальные и политические вопросы, особенно те, которые служат подготовке, изменению или исполнению законов, указов и постановлений»[554]. На основании договоренности с главным исполнительным руководством Рейхспалаты культуры от февраля 1942 года, все «сколько-нибудь значимые распоряжения» следовало направлять для оценки в партийную канцелярию, а все «распоряжения технического и формального характера» – пересылать для информации на стадии проекта[555]. Тем самым партийная канцелярия получила возможность непосредственно знакомиться с работой Рейхспалаты письменности. Сотрудники Бормана занимались также членами Палаты, что неоднократно приводило к разногласиям, в которых партийная канцелярия поддерживала желание руководства того или иного гау или округа НСДАП отказать писателям в причастности к деятельности Рейхспалаты письменности как «национал-социалистического учреждения»[556] из-за их «политической неблагонадежности». Это касалось и тех случаев, когда Палата и Литотдел Рейхсминистерства пропаганды высказывались в пользу художественных качеств писателя.

Особенно четко вмешательство партийной канцелярии проявилось в сфере конфессиональной литературы. В циркуляре от 2 августа 1942 года Борман сообщил государственным и партийным ведомствам, что в будущем «обработка политико-конфессиональных случаев» должна идти централизованно через партийную канцелярию[557]. За эту сферу деятельности отвечал возглавляемый статс-секретарем Герхардом Клопфером Отдел III «Партийное право, экономика, церковь»[558], а Отдел III D5, возглавляемый Германом Ландвером, ограничивал «конфессиональную пропагандистскую работу» и занимался «деконфессионализацией политических и культурных средств управления (письменность, пресса, музыка, кино, изобразительное искусство)»[559]. С одной стороны, партийная канцелярия здесь тесно сотрудничала с Главуправлением рейхсбезопасности, которое уже занималось конфессиональными издательствами и библиотеками[560]. С другой стороны, Розенберг сообщал Борману о литературе, изъятой из библиотек Борромео окружными уполномоченными по делам письменности в рамках книжного сбора НСДАП для вермахта Германии[561].

Поначалу Борман вмешивался в сферу литературно-политических полномочий Геббельса лишь в отдельных случаях. Например, партийная канцелярия протестовала против публикации нового восемнадцатитомного полного издания сочинений Герхарта Гауптмана, в 1942 году приуроченного издательством S. Fischer к 80-летию нобелевского лауреата и одобренного Рейхсминистерством пропаганды[562]. Однако в 1943 году Борман лично добился выделения бумаги на переиздание книги «Я борюсь» – в котором ранее отказал Литотдел Рейхсминистерства пропаганды, – поскольку она должна была вручаться молодым людям при вступлении в гитлерюгенд и Союз немецких девушек. В письме от 21 февраля Борман упрекал Геббельса в том, что «к сожалению, вопреки высказанным партией опасениям, при производстве книг не всегда применялись те же строгие мерила значимости войны»[563]. В противном случае его отдел литературы «вряд ли оказался бы в неприятной ситуации, когда приходится отказывать самой партии в необходимом количестве бумаги на книгу, неоспоримо важную для войны». В декабре 1941 года Борман уже обращался к Геббельсу за разрешением напечатать 60 000 экземпляров антиконфессиональной книги Курта Эггерса «На костре». Несмотря на то, что книга получила весьма положительную оценку со стороны Гитлера, Геббельс отклонил заявку, указав на слишком слабый отклик на подобные книги среди народа[564]. Вероятно, в результате этих разногласий Борман начал сам посредством циркулярных писем рекомендовать в ведомства НСДАП книги, которые полагал важными для войны[565]. К тому же, выпуск фёлькиш-литературы целенаправленно продвигался через финансируемое партийной канцелярией издательство Deutsche Verlags- und Kunstanstalt, руководитель которого был также владельцем Volkschaftsverlag[566].

Однако Борман был недоволен не только государственной литературной политикой. Главе партийной канцелярии, всегда стремившемуся к максимальной административной эффективности, не давал покоя и тот факт, что одновременно несколько рейхсляйтеров обеспечили себя крупными литературными ведомствами и досаждали партийной канцелярии постоянными распрями вокруг пределов своих полномочий. Однако возможность принять меры против этой неурядицы предоставилась Борману лишь в ходе «полномасштабной войны». 18 февраля 1943 года первым был закрыт литературный отдел возглавляемого Фрицем Вехтлером Главуправления для воспитателей[567]. Затем Борман приступил к объединению литературно-политических сфер деятельности Булера и Розенберга. Однако лишь после «распоряжения фюрера» от 20 июля 1944 года, наделившего главу партийной канцелярии правом отдавать любые распоряжения, необходимые для обеспечения полномасштабных боевых действий[568], Борман смог наконец распорядиться о прекращении работы Главлитуправления Розенберга. Однако в ведомстве, на бумаге уже закрытом, в начале октября 1944 года было тщательно задокументировано, что ранее, 30 сентября, берлинское отделение партийной канцелярии организовало конференцию с фёлькиш-писателями[569]. На ней авторы выступили с резкой критикой в адрес Литотдела Рейхсминистерства пропаганды и его одностороннего благоприятствования развлекательной литературе, причем в отчете ведомства Розенберга отмечалось, «что эти высказывания, будь они озвучены в ином кругу, привели бы прямиком в концлагерь». Из хода конференции у Пайра сложилось впечатление, что «литературная политика представителей партийной канцелярии руководствуется одним-единственным вопросом: кто из поэтов и писателей прямо отстаивает фёлькиш-мировоззрение и согласуется с нами в вопросах веры»[570]. В свою очередь «авторы, не вписывающиеся в эту линию на сто процентов, но, тем не менее, достигшие чего-то значительного в художественном плане, […] интересны лишь постольку-поскольку». В результате «точка зрения партийной канцелярии в отношении письменности неизбежно сужалась». Тот факт, что не дошло ни до односторонней функционализации литературы, ни до «создания нового литературного ведомства в партийной канцелярии»[571], которого так опасался Пайр, в конечном итоге объясняется лишь концом нацистского режима.