После представления Бушотта разгримировывалась у себя в уборной. Ее старый покровитель, г-н Сандрак, тихонько вошел к ней, а вслед за ним потоком устремились поклонники. Не оборачиваясь, она спросила, чего ради они здесь, почему смотрят на нее, как болваны, и не воображают ли они, что находятся на ярмарке в Нейи, в балагане, где показывают чудищ: «Милостивые государыни и милостивые государи, опустите десять сантимов в копилку, на приданое этой девице, и вы можете пощупать ей икры: прямо каменные!»

И, окинув столпившихся гневным взглядом, она крикнула:

— Ну, живо, вон отсюда!

Она отослала всех, даже друга сердца, Теофиля, бледного, косматого, кроткого, печального, близорукого и растерянного. Но, увидев своего милого Мориса, она улыбнулась. Он подошел к ней и, наклонившись над спинкой стула, на котором она сидела, стал расхваливать ее игру и голос, заключая каждый комплимент звуком поцелуя. Она, однако, не удовольствовалась этим, и путем повторных вопросов, настойчивых побуждений и притворного недоверия вызывала его на новые восторженные похвалы, два, три, четыре раза, причем, как только он замолкал, она делалась такой грустной, что он принужден был начинать сызнова. Ему приходилось трудно, так как в этом деле он не был знатоком, но зато он мог любоваться ее полными, округлыми плечами, золотившимися от света, и следить в туалетном зеркале за ее красивым лицом.

— Вы были обворожительны.

— Правда?.. Вы находите?

— Очаровательны, божест…

Внезапно он громко вскрикнул. Его глазам предстала в зеркале фигура, появившаяся в глубине уборной. Он быстро обернулся, заключил в объятия Аркадия и увлек его за собой в коридор.

— Ну и манеры! — воскликнула возмущенная Бушотта.

Тем временем молодой д’Эпарвье тащил своего ангела к выходу, мимо труппы ученых собак и семейства американских акробатов.

Как только они очутились в тенистой прохладе бульвара, он заговорил, опьянев от радости и все еще не веря своему счастью:

— Вот и вы! Вот и вы! Я так долго искал вас, Аркадий, Мирар, или как вам угодно, — и вот, наконец, нашел! Аркадий, вы лишили меня ангела-хранителя, верните же мне его! Аркадий, любите ли вы меня еще?

Аркадий ответил, что для выполнения сверхангельской задачи, к которой он себя предназначил, он должен был попрать дружбу, жалость, любовь и другие подобные чувства, размягчающие душу, но что, с другой стороны, в своем новом положении, подверженный страданиям и лишениям, он стал склонен к человеческой нежности и по инерции испытывает дружеское расположение к своему бедному Морису.

— Послушайте, — воскликнул Морис, — если вы хоть сколько-нибудь меня любите, вернитесь ко мне; будьте со мной! Я не могу обойтись без вас. Пока вы были подле меня, я не замечал вас, но стоило вам уйти, как я ощутил в себе ужасающую пустоту. Без вас я — как тело без души. Сказать вам правду, — даже в моей квартирке на улице Рима, рядом с Жильбертой, я чувствую себя одиноким, тоскую по вас, мне хотелось бы вас видеть и слышать, как в тот день, когда вы так рассердили меня… Согласитесь, я был прав, и вы вели себя тот раз не так, как следовало бы человеку из порядочного общества. Вы, вы, существо столь высокого происхождения, столь благородного ума, допустили подобную бестактность… если подумать, это прямо невероятно! Госпожа дез-Обель вас до сих пор не простила. Она обвиняет вас в том, что вы ее напугали, когда появились так некстати, и что, застегивая ей платье и зашнуровывая ботинки, вы оскорбили ее нескромным поведением. Но я все забыл. Я помню только, что вы мой небесный брат, святой спутник моего детства. Нет, Аркадий, вы не должны, вы не можете отдаляться от меня. Вы — мой ангел, и принадлежите мне.

Аркадий объяснил молодому д’Эпарвье, что не может быть больше ангелом-хранителем христианина, так как сам он устремился в бездну. И он изобразил себя ужасным демоном, дышащим гневом и яростью, короче говоря, — адским духом.

— Все это глупости, — сказал Морис, улыбаясь, хотя глаза его наполнились слезами.

— Увы, мой юный Морис, убеждения, судьба — все разделяет нас. Но я не могу подавить в себе нежность, которую чувствую к вам, и душевная простота ваша вызывает во мне любовь к вам.

— Нет, — вздохнул Морис, — вы меня не любите! Вы никогда не любили меня. У брата или сестры такое равнодушие естественно, у друга — обычно, но у ангела-хранителя оно — чудовищно. Аркадий, вы ужасное существо. Я вас ненавижу!

— Я нежно любил вас, Морис, люблю и сейчас. Вы смущаете мое сердце, которое я считал одетым тройной броней; вы открываете мне глаза на собственную мою слабость. Когда вы были невинным мальчиком, я вас любил столь же нежной, но более чистой любовью, чем мисс Кет, английская гувернантка, которая целовала вас с такой отвратительной чувственностью. В деревне, в то время года, когда нежная кора платанов сходит длинными полосами, обнажая светло-зеленый ствол, после дождей, покрывающих скаты дорог тонким песком, я учил вас делать из этого песка, полосок коры, полевых цветов и стеблей папоротника примитивные мостики, хижины дикарей, террасы и садики Адониса, существовавшие не больше часа. В мае месяце, в Париже, мы воздвигали алтарь деве Марии и жгли ладан, запах которого, распространяясь по всему дому, напоминал Марселине, вашей кухарке, церковь в родной деревне и потерянную невинность, вызывая у нее обильные слезы, а ваша мать, снедаемая при всем своем богатстве скукой, обычной для всех, кто счастлив на земле, страдала от него головными болями. Когда вы стали ходить в колледж, я следил за вашими успехами; я разделял ваши труды и игры, я вместе с вами ломал голову над трудными арифметическими задачами, отыскивал сокровенный смысл какой-нибудь фразы из Юлия Цезаря. Сколько раз мы вместе бегали взапуски или играли в мяч! Не раз вы опьянялись победой, но наши юные лавры не были орошены ни слезами, ни кровью. Морис, я делал все, зависящее от меня, дабы уберечь вашу невинность, но я не мог воспрепятствовать тому, что вы лишились ее четырнадцати лет в объятиях горничной вашей матушки. Печалясь, видел я, как потом вы любили женщин всякого общественного положения, различных возрастов и далеко не всегда красивых, по крайней мере, на взгляд ангела. Удрученный этим зрелищем, я предался науке; богатая библиотека доставила мне редкие возможности. Я углубился в историю религий; остальное — вам известно.

— Но теперь, дорогой Аркадий, — заключил молодой д’Эпарвье, — у вас нет ни положения в обществе, ни должности, ни каких бы то ни было средств к существованию. Вы деклассированы; вы праздношатающийся; вы бродяга и нищий.

Ангел заметил не без едкости, что сейчас он одет все же немного лучше, чем когда на нем были лохмотья самоубийцы.

Морис привел в свое оправдание то, что он был очень сердит на неверного ангела в тот день, когда прикрыл его наготу лохмотьями самоубийцы. Но стоит ли вспоминать старое и упрекать друг друга, — не лучше ли подумать сообща о том, как быть дальше?

— Аркадий, что вы собираетесь делать?

— Разве я вам не говорил уже, Морис? Бороться с тем, кто царит на небесах, свергнуть его и посадить на его место сатану.

— Вы этого не сделаете! Прежде всего — сейчас не время. Общественное мнение против вас. Вы будете идти «не в ногу с веком», как говорит папа. Теперь все стали консерваторами, все стоят за твердую власть. Все хотят, чтобы ими управляли, и президент республики скоро вступит в переговоры с папой. Не упрямьтесь, Аркадий, вы не такой дурной, каким себя изображаете. В глубине души вы — как все: вы чтите господа бога.

— Мне кажется, я уже объяснил вам, милый Морис, что тот, кого вы почитаете за бога, в действительности — лишь демиург. Он ничего не знает о божественном мире, стоящем выше его, и в простоте душевной мнит себя единственным истинным богом. Из «Истории церкви» монсеньера Дюшена, том I, страница 162, вы узнаете, что этот надменный и ограниченный демиург называется Иалдаваофом. Быть может, вы охотнее поверите историку церкви, чем вашему ангелу. А теперь я должен вас покинуть. Прощайте.

— Останьтесь.

— Не могу.

— Я не отпущу вас так. Вы лишили меня ангела-хранителя — ваше дело исправить причиненный вами ущерб. Дайте мне другого.

Аркадий возразил, что не в силах удовлетворить подобное требование: поссорившись с верховным распределителем духов-хранителей, он ничего более не может от него добиться.

— Нет, милый Морис, — добавил он с улыбкой, — просите уже сами ангела у Иалдаваофа.

— Нет, нет, нет! Никакого Иалдаваофа не существует! — воскликнул Морис. — Вы отняли у меня ангела-хранителя, отдайте мне его.

— Увы, не могу!

— Аркадий, вы не можете сделать этого, потому что восстали?

— Да.

— Вы враг богу?

— Да.

— Сатанинский дух?

— Да.

— Хорошо же! — воскликнул молодой Морис. — В таком случае я буду вашим ангелом-хранителем. Я не оставлю вас.

И Морис д’Эпарвье повел Аркадия в ресторан есть устрицы.