Выйдя от барона Макса Эвердингена, князь Истар отправился в кабачок на рынке — закусить устрицами и выпить бутылку белого вина. Так как осторожность сочеталась в нем с силой, он направился затем к своему другу Теофилю Беле, дабы спрятать у музыканта в шкафу бомбы, которыми у него были набиты карманы. Автора «Алины, королевы Голконды» не было дома. Керуб застал Бушотту разучивающей перед зеркальным шкафом роль девчонки Зигуль, ибо молодая актриса должна была исполнять главную роль в оперетке «Апаши», которую репетировали тогда в одном большом мюзик-холле. Она играла женщину, завлекающую непристойными жестами прохожего в ловушку и затем повторяющую с садической жестокостью перед несчастным, которому скрутили руки и заткнули рот, сладострастные призывы, прельстившие его. В этой роли она должна была показать себя и как певица, и как мимистка, — и она была в восторге.

Аккомпаниатор только что ушел. Князь Истар сел за рояль, и Бушотта вновь принялась за работу. Ее движения были непристойны и пленительны. На ней была только короткая юбка и рубашка, которая сползала с правого плеча и открывала подмышку, тенистую и заросшую, как священный грот Аркадии; ее волосы рассыпались во все стороны непокорными рыжими прядями, а влажная кожа издавала запах фиалок и щелочи, от которого трепетали ноздри и пьянела она сама. Внезапно, охмелев от аромата этого горячего тела, князь Истар поднялся и, не говоря ничего, даже глазами, схватил ее в охапку и бросил на диван, на маленький диванчик в цветах, который Теофиль купил в одном известном магазине, обязавшись вносить каждый месяц по десяти франков в течение многих лет. Керуб каменной глыбой упал на хрупкое тело; дыхание его издавало шум, подобно кузнечному меху, и огромные руки впились в тело, которое обнимали. Если бы Истар стал домогаться Бушотты, он склонил бы ее к мимолетному, но обоюдному объятию, ибо в том состоянии волнения и возбуждения, в каком она находилась, она не отказала бы ему. Но Бушотта была самолюбива; неприступная гордость пробуждалась в ней при первой попытке оскорбить ее. В ее характере было отдаваться, но не позволять брать себя насильно. Она легко уступала из любви, из любопытства, из жалости или чего-нибудь еще меньшего; но она предпочла бы умереть, нежели уступить силе. Ее изумление мгновенно перешло в гнев. Все ее существо восстало против насилия. Ногтями, которым ярость придала остроту, она исцарапала щеки и веки керуба; задыхаясь под горой этого тела, она так напрягала бедра, так пружинила локти и колени, что отбросила быка в человеческом образе, ослепленного кровью и болью, прямо на рояль, издавший протяжный стон, меж тем как бомбы вывалились из карманов керуба и с грохотом покатились по паркету. Бушотта, растрепанная, с голой грудью, прекрасная и грозная, кричала, размахивая кочергой над поверженным колоссом:

— Проваливай сейчас же! Не то я тебе выколю глаза!

Князь Истар умылся на кухне, окунув окровавленное лицо в миску, где мокла суассонская фасоль; затем он удалился без гнева и обиды, потому что душа у него была благородная.

Едва он вышел, как у двери раздался звонок. Бушотта тщетно принялась звать отсутствующую служанку, затем накинула капот и открыла сама. Весьма корректный и довольно красивый молодой человек вежливо поклонился ей, извинился за то, что принужден представиться сам, и назвал себя по имени. Эта был Морис д’Эпарвье.

Морис без устали искал своего ангела-хранителя. Поддерживаемый безнадежной надеждой, он искал его в местах весьма странных. Расспрашивал о нем колдунов, магов, всяких кудесников, которые в вонючих лачугах открывают неисповедимое грядущее и, будучи владыками всех земных сокровищ, ходят в протертых на заду штанах и питаются свиным студнем. Сегодня, посетив сначала в одном из закоулков Монмартра некоего служителя сатаны, занимавшегося черной магией и ворожбой, Морис отправился затем к Бушотте по поручению г-жи де-ла-Вердельер, которая, собираясь вскоре устроить бал в пользу охраны деревенских церквей, хотела, чтобы Бушотта, ставшая внезапно и неизвестно почему модной актрисой, выступила у нее.

Бушотта усадила гостя на диванчик в цветах и, по просьбе Мориса, села рядом с ним; отпрыск благородной семьи изложил певице просьбу графини де-ла-Вердельер; этой даме особенно хотелось, чтобы Бушотта спела одну из своих апашских песенок, которыми так восхищалось светское общество; к сожалению, г-жа де-ла-Вердельер могла предложить лишь весьма скромный и не соответствующий таланту артистки гонорар, но ведь это было дело благотворительности…

Бушотта обещала свое участие и согласилась на умеренный гонорар с обычной щедростью бедных по отношению к богатым и артистов по отношению к людям светского общества; Бушотта была бескорыстна; делю охраны деревенских церквей было ей симпатично. Она всегда вспоминала со слезами и рыданиями свое первое причастие и до сих пор еще не утратила веры. Проходя мимо церкви, особенно по вечерам, она испытывала желание зайти туда. Поэтому она не любила республики, которая старалась разрушить церковь и армию. Ее сердце радовалось возрождению национального чувства. Франция расцветала, и в мюзик-холлах больше всего аплодировали песенкам про солдатиков и сестер милосердия. Тем временем Морис вдыхал благоухание ее рыжих волос, острый и тонкий аромат ее тела, соленый запах ее плоти, и в нем пробуждалось желание. Рядом с собою на маленьком диванчике он чувствовал ее, нежную и горячую. Он похвалил ее огромный талант. Она спросила, что ему больше всего нравится из ее репертуара. Он не имел о нем понятия; однако его ответы удовлетворили ее; сама того не замечая, она подсказала ему их; она расписывала свой талант и успехи так, как хотела бы, чтобы их расписывали другие. Она безумолку тараторила о своих триумфах; но в общем — с чистосердечной наивностью. Морис искренне хвалил красоту Бушотты, свежесть ее лица, изящество фигуры. Она объясняла эти достоинства тем, что никогда не мажется; относительно своей фигуры, она предполагала, что у нее всего в меру, нет ничего лишнего, и, в подтверждение слов, провела рукой вдоль всего своего прелестного тела, слегка привстав, дабы можно было видеть изящество форм, на коих она сидела. Морис был этим весьма взволнован.

День угасал; она хотела зажечь свет, но он попросил не делать этого.

Беседа, вначале веселая и шутливая, постепенно стала интимной, нежной, слегка томной. Бушотте казалось, будто она знакома с г-ном Морисом д’Эпарвье уже давно, и, считая его порядочным человеком, она пустилась в откровенность. Она сказала, что по натуре была честной женщиной, но что мать у нее была жадная и бессовестная. Морис снова навел ее на мысль о ее собственной красоте и умелой лестью разжег ее восхищение собой. Терпеливо и с расчетом, несмотря на то, что внутри у него все горело, он заронил и постепенно усилил в соблазнительнице желание, чтобы ею восхищались еще сильней. Капот, распахнувшись, соскользнул сам собой, и живой атлас плеч заблестел в таинственном полумраке вечера. Осторожностью, уменьем и ловкостью он довел ее до того, что она, пылая и изнемогая, упала ему в объятия, даже не заметив, что, в сущности, не дала решительного согласия. Их дыхание и шопот слились. И диванчик в цветах замирал вместе с ними.

Когда чувства их вновь стали изъяснимы речью, она прошептала ему в грудь, что кожа у него еще нежнее, чем у нее.

Обнимая ее, он сказал:

— Как приятно сжимать тебя так. Кажется, будто у тебя нет костей.

Она ответила, закрыв глаза:

— Это потому, что я полюбила тебя. У меня от любви тают кости, я делаюсь совсем мягкая и растворяюсь, как телячьи ножки.

Вслед за этими словами вошел Теофиль, и Бушотта предложила ему поблагодарить г-на Мориса д’Эпарвье, который любезно передал ей весьма лестное предложение от имени графини де-ла-Вердельер.

После целого дня напрасных хождений, дурацких уроков, неудач и унижений музыкант был счастлив обрести домашний мир и тишину. Ему навязывали трех новых сотрудников, которые должны были вместе с ним поставить свое имя под опереткой и получить соответственную долю авторского гонорара; кроме того требовали, чтобы при голкондском дворе танцевали танго. Пожав руку молодого д’Эпарвье, он в изнеможении упал на диванчик, который на этот раз окончательно обессилел, все четыре ножки надломились, и он сразу рухнул. А ангел, поверженный на пол, с ужасом покатился на часы, зажигалку и портсигар, выскользнувшие из карманов Мориса, и на бомбы, принесенные князем Истаром.