Умер Алексей Федорович Лосев. Тяжелая утрата, и она ощутима почти всеми. Наша общая беда. Вот уже сколько дней ум пытается осмыслить беду.

И замечает неслучайное. Алексей Федорович скончался в канун празднования тысячелетия русского христианства. Он скончался в день высоко чтимых им святых Кирилла и Мефодия, сердечная любовь к которым пробудилась, была пробуждена в подростке на далекой заре нашего, теперь истекающего века, в городе Новочеркасске, гимназию которого Алексей Федорович не уставал хвалить и через почти восемьдесят лет, после того, как окончил ее. Окончил, да и с каким успехом! – вихри живых смысловых связей, единственным в своем роде способом накрепко сочетавшихся в личности Алексея Федоровича, вихри, в единое напряженное пространство мысли обращавшие античность, необозримые горизонты христианского мудрствования и Германию философов, начались отсюда, с молитв и с уроков чешского преподавателя греческого языка, – все пошло из городка, который, однако, не был окраинной провинцией, а был столицей. И так прошли эти восемьдесят лет почитания славянских первоучителей – почитания тихого, незаметного, неведомого никому. И не пропавшего без пользы: разве не был Алексей Федорович тем праведником, которым держался город? И разве эта тишина, которой пренебрегли, тишина, не ведомая никому, не была постоянством в эти чуждые постоянства времена, не была опорой, не относилась к тому совсем малочисленному, что стояло твердо?

Решусь высказать свои догадки, предположения робкие, но и при этом, вероятно, все еще слишком дерзкие. Берусь не за свое, но не в силах сдержать себя…

Вспоминается первое мое посещение дома Алексея Федоровича. Наверное, это было в 1964 году. Хорошо помню, что молчал сам, и помню, что Алексей Федорович не говорил ничего особенного – важного или глубокого. Да и что особенное надо было говорить ему перед незнакомым молодым человеком?! И тем не менее остался в душе особенный след. Лучше сказать: след особенного, не понятого еще, непонятного, но заданного наперед – поначалу как загадка, потом как задача. Безвременная смерть Алексея Федоровича помогает ее решить – своей резкой чертой. Яснее становится, что жизнь Алексея Федоровича была погружена в молчание и в каком именно смысле. И именно потому была окрашена в трагические тона. Вернее даже, есть три смысла молчания, к какому был причастен Алексей Федорович в выпавшем на его долю бытии.

Вот – коротко – эти три смысла.

Один самый высокий: это silentium mysticum, то молчание, какое означает проникновенное углубление в известные смыслы, созерцание их и вместе с тем восхищение души в горние пределы.

Второй смысл рождается от несоразмерности обретенной внутренней душевной полноты и человеческих возможностей высказывать, выговаривать ее, – он-то и рождает трагизм, вынуждая с болью в сердце ощутить и все время ощущать как бы «технические» ограничения, положенные человеческому существу, способному выговаривать в сущности невыговариваемое. Итак, на одном уровне – молчание, на другом – невозможность досказать до конца, на одном – абсолютное и единство, на другом – многоликость человеческого слова как преломившегося луча света, на одном – Ум, на другом – ум, на одном – Слово, на другом – слово и слова. Слова, следуя за лучом к истокам его, могут даже стремиться к единству, даже до непостижимости. А все сказать все равно нельзя; вздохнем простодушно: сколько еще книг мог бы написать Алексей Федорович! Но ведь все равно не написал бы всех… Накопленное богатство было неисчерпаемым. Как близко к лучу света стоял такой человек…

И есть третье молчание, которое еще пониже, совсем на земле, это земное противодействие слову. Внешнее, но довершающее несовершенство человеческого…

Вот к каким трем смыслам молчания был причастен Алексей Федорович. И теперь можно понять наивно-первоначальное впечатление загадочности: след особенного – он происходил от весомости молчания и не высказанной в слове полноты. В словах, между словами, за словами – везде отыскивал себе путь этот смысл, с которым личность слилась… До такой степени слилась, что Алексею Федоровичу не надо было искать особенных, высоких, возвышенных слов; все, что он говорил, обыденное и мудрое, он мог произносить естественно, просто. Причастный к молчанию, он был причастен к благодати. Об этом не смею судить, а смею судить лишь о своем впечатлении, о том толковании, какое подсказывается мне, когда пытаюсь разобраться в этих своих впечатлениях. И вот что еще приходит на ум: в своей редкостной сосредоточенности на смысле, на свете, Алексей Федорович по меркам человеческим был все равно что безгрешен…

Крепший в неизреченных безднах молчания, Алексей Федорович был значительно моложе большинства из нас. И крепче была его память. Смерти его не ждали. А она наступила в канун праздника и в праздник. Смерть праведника. От этого праздник стал скорбным и светлым. Нет соблазна радоваться поверхностно. Алексей Федорович умер в воскресение русской культуры, которому был верен всегда. В воскресение душа не гибнет, а возрождается. Освещенное душевным богатством, накопленным в нем, воскресение остается с нами. Как радость, надежда и тоска. Но нет Алексея Федоровича. Нет праведника, которым стоял град сей.

Москва

1988 – 1989