Планеты, как до Коперника, так и после него, блуждали и блуждают по замысловатым траекториям на небесной сфере: то убыстряясь, то замедляя ход, то останавливаясь, то поворачивая вспять. Эти траектории всегда умели предсказывать и рассчитывать.

С Коперником наступило одно: стало ясно, что причудливый ход планет – не их каприз. Раскрылись глаза, и обозначился новый центр, вокруг которого все планеты движутся по овальным, гладким кривым (безостановочно, без всяких изломов и петель, скачков и т.п.). Движение, сложно-запутанное, когда его рассматривали только на поверхности (небесной сфере), приобрело простоту и единообразие, когда его развернули в пространстве (все траектории планет описываются одной конической поверхностью: ее разными сечениями). Визуально же ничего не изменилось.

Возможно, то же и так же незаметным для глаза образом уже произошло с хайдеггеровскими «лесными тропами». Рассмотрение этих троп не в спутанном виде, на плоскости, со всеми возникающими там непонятными, а главное – индивидуальными тупиками, – а в пространстве, можно назвать (философским) выходом в открытый космос. Что и говорить, движение по этим тропам не отменяется, а лишь обретает новый смысл, когда в человеческом бытии открывается новый центр: личность бытия.

Если с Бэконом Веруламским философия обнаружила себя в новом (научном) теле и если с Декартом бесконечный «кубический» космос Нового времени стал отыскивать свой центр, свое начало координат (греческий «сферический» космос был естественно геоцентрирован) в человеке как в res cogitans[189], то Хайдеггер, а затем (хотя лучше, быть может, следовало бы сказать: до него) и Лосев, как уже говорилось, этот центр по-разному центрировали: Хайдеггер перемещает этот центр в вещь, а Лосев, еще более углубляя, – в личность.

Так что поворот бытия, которого ожидает Хайдеггер, видимо, уже состоялся. Но насколько он, этот поворот, осознан?

Личность по (Флоренскому –) Лосеву – это сброшенная маска с лица бытия, открывшийся лик: раскрытая в себе самой и для себя самой идея, феерия (теория), предельная зрелищность бытия. Открывшийся вид бытия довольно неожиданен и малоприемлем: многие согласились бы сбросить со своего лица и, более того, действительно сбросили с себя свою маску? Не оказалась ли под маской – только новая маска, или, напротив, что-то вовсе неузнаваемое?

Идея у Платона и Аристотеля – это просто зрелищность, а идея в немецкой классике – сверхзрелищность бытия. И что же, между ними (этими двумя идеями) нет ничего общего? Этого общего, может быть, и не было бы, или это общее было бы в чем-то другом (не в зрелищности), если бы только абсолютная идея (как это зафиксировано, а не надумано у Гегеля) не вернулась в бытии к себе самой (т.е. к своему началу, к зрелищности). Идея есть все то, что можно каким-либо образом «увидеть», а личность – только фиксация так открывающегося себе самому бытия.

Итак, открытый Космос есть зрелищность бытия, все светоносное тело такового. Светоносность задает характер, а телесность – суть того подчинения, которое являет собой открытый космос. (И светоносностью отличался вовсе не только платоновско-неоплатоновский, или пифагорейский, или гераклитовский, но и парменидовский космос).

Но в каком таком смысле открывшийся (открытый) Космос есть личное всем бытие? Что значит вообще, что идея кому-то обща?

Выход в открытый космос может рассматриваться в узком и широком смысле.

Для того, чтобы выйти в открытый космос, сознание должно осуществить в себе самом четыре переворота.

Это, во-первых, когда из ситуации, когда каждая вещь (в том числе – тело человека) предстоит для него как внешняя, перейти в ситуацию, когда сознание оказывается у вещи «изнутри».

Это, во-вторых, поскольку и отношение «снаружи», и отношение «изнутри» являются лишь только различными сторонами «внешней рефлексии» (термин Гегеля), то сознание вообще должно осознать эту внешность как слитую (адекватно, т.е. как говорят: «символически») с внутренним. Здесь сознание в вещи и, разумеется, для себя же самого, обнаруживает свое лицо.

Это, в-третьих, такая ситуация, когда сознание таково, что как только что-то для сознания выступает как объект, оно же это что-то немедленно становится субъектом для сознания (в лице открывается лик бытия – его личность).

Это, в-четвертых, когда все возможное для сознания оборачивается, переворачивается невозможным, а невозможное – напротив, единственно возможным (сознание становится мифом для самого себя и для космоса).

Открытый Космос – личное всем бытие лишь постольку, поскольку сознание сбросило с себя свою личину.

Сознание для выхода в открытый космос должно пройти восемь ступеней.

Во-первых, зафиксировать в себе самом и в чужом себе ситуацию «выражения».

Во-вторых, выразить это выражение в понятии (каждой вещи).

В-третьих, в этом (вообще говоря, по смыслу, внешнем) выражении суметь пойти вглубь (вещей).

В-четвертых, постичь в вещи (в том числе, в человеке, этой «вещи мыслящей») ее личность как новый центр бытия.

В-пятых, осознать ситуацию такого проникновения в вещь как (указанную выше в форме четырех «переворотов» сознания) тетрактиду.

Такую тетрактиду сознание само выводит в объекте, и она же (тетрактида) «выводит» само сознание в субъекте, или же, в-шестых, – тетрактида – это двойная тетрактида.

Но субъект и объект здесь – только разные повороты одной и той же тетрактиды, а таковая тетрактида, в-седьмых, оказывается пентадой (она оказывается свидетельством уникального события: обретения бытием – личности, а личностью – бытия, или же оказывается «именем»). Эта пентада «выглядит» как поворот сферы Космоса вокруг одной фиксированной оси (данной личности, данного сознания, данного имени).

Но поэтому, в-восьмых, является в действительности также и всеми другими возможными осями с их возможными вращениями, «двойной пентадой», или же декадой.

Окончательное «выражение» сознания преодолевает как ограниченность идеи (ее проблемы внешнего и внутреннего, т.е. «видимого»), так и ограниченность бытия – «различными» объектами и субъектами.