7 августа 75 г. Дунино.
Дорогой Алексей Федорович, «я не отказала себе в удовольствии» (заимствую выражение у Вас со стр. 179) медленно, с наслаждением прочесть IV-ю часть Вашей «Эстетики» (и аристотелевской, конечно, но лишь отчасти). Читала ровно месяц наряду с другой работой, поэтому не удивляйтесь, что так долго.
Самого Аристотеля я не читала никогда, но уверена, что он, прожив после своей кончины еще два с лишним тысячелетия, до многого додумался за это время и теперь с благодарностью соглашается с Вами во всем.
В конце концов, дело, по-видимому, сводится к формулировкам: все, думающие самоотверженно, бескорыстно, думают об одном и том же.
Итак, я наслаждалась полной свободой, – Вы наконец-то могли себе позволить ее на труднейшем трагическом пути, исполненном борьбы, срывов, на котором Вам приходилось «изощряться на все лады» (снова цитирую Вас со стр. 714). И эта книга – окончательная Ваша победа, – простите мне категоричность, которую позволяет себе Неуч. Но Вы сами говорите снисходительно о таких «неучах» – о их мысленных исканиях, которые
«тоже являются плодами человеческого искания истины и являются самым обыкновенным достоянием самого обыкновенного человеческого общения». 718.
Этот «обыкновенный человек», пишущий Вам, наслаждался Вашим озорным:
«шарить по всему Аристотелю…» 87;
или
«он (Аристотель) часто любит щегольнуть…», 87;
или
«скандальная для Аристотеля „Метафизика“»,
в которой он
«вообще не признает чувственные вещи единственно существующими, ради которых он всегда только и критиковал платонизм», 83.
И, наконец, открытый вызов: Мы считаем для себя необходимым бороться с тяжелым вековым предрассудком банального реализма, игнорирующего
«ту относительность знания и мышления, которая играет не меньшую роль, чем логика категорического силлогизма» (731, 713).
А дальше Ваши мыслеобразы, не терпящие переложения. От них у меня радостно захватывает дух:
«Искусство как сфера чистой возможности». 396.
«При помощи искусства мы властвуем над тем, в чем сами бываем побеждены природой». 379.
«Топосы неожиданны, они разрушают ход событий, каким он должен быть по логике…». 719.
«…ставшие реальностью, но потому, что таковыми… их сделали поэты». 429.
«Для поэзии предпочтительнее невозможное, но вероятное». 370.
«Поэзия… философичнее и серьезнее истории». 428.
У Пришвина об этом так:
«К сказкам, поэзии все относятся как к чему-то несуществующему, обслуживающему отдых человека. Но почему же в конце-то концов от всей жизни остаются одни только сказки, включая в это так называемую историю?»
«…Вся онтология оказывается не чем иным, как мифологией». 592.
«Мифология так же, как и вся философия, построена на удивлении». 392.
У Пришвина об этом так:
«Удивление покидает мир. Даже воздухоплавание, даже радио и телевидение больше не удивительны. И можно вперед сказать, что перелет на другие планеты не даст того счастья, той радости, о которой сейчас грезится.
Удивление связано с детством человека… Человеку надо вернуть себе детство и тогда ему вернется удивление, и с удивлением вернется и сказка.
– Невозможно? – Нет ничего невозможного.
…Внутри сказки, все мы понимаем, таится правда, но если сказку сломаешь, как игрушку дети ломают, то правды не найдешь.
Легенда как связь распадающихся времен – вот единственная реальная в свете сила… Только одно к этому запомните, деточки, что жизнь для игры и сказки трудней и больней». 122 – 123.
«Логика очищения не есть логика силлогизмов, но логика жизни»,
и вся эта божественная глава о «ноологическом понимании катарсиса» с Вашим властным заключением внутри текста:
«Такова античная эстетика Аристотеля» (203 – 207).
«Середина – живая и пульсирующая сердцевина».
И Ваше заключение:
«…Здесь мы имеем дело с последним содержанием». 635.
Как бы попутно говорится об общеантичных элементах
«неполной развитости философии личности, то есть… пассивности античных представлений о человеческом субъекте». 410.
В противовес этому мы находим:
«Художественное произведение… заряжено действительностью, является тем, что задано для действительности». 364.
У меня это выражено так:
«Пришвин показывает рождение высокой человеческой личности из безликой „человечины“, как бы прорываясь сквозь историческую необходимость к высшей для него эстетической ценности – к прекрасной личности человека, к тому, что по его словам „выжало“ из себя человечество на своем бедственном пути».
«Все новым и новым, особенным и бесконечно развивающимся различием является именно выражение вещи, а не сама вещь в ее субстанции. Сама же вещь во все моменты своего становления остается той же самой, то есть не становящейся». 700.
Нельзя ли мне к этому Вашему наблюдению отнести свой личный опыт: всегда чувствую себя в глубине своей неизменной, и так с детства до старости…
«Искусство – только одна из сторон абсолютной действительности, которая внизу начинается природой, далее продолжается художественной и практической деятельностью человека, сливаясь в единое целое в виде человеческой мудрости, а предел этой мудрости есть космический Ум… подобно тому как в нашей современной геометрии параллельные линии… сливаются в одной бесконечно удаленной точке».
«Мир чреват смыслом». 239.
Этими тремя словами (этим Образом!) можно бы исчерпать все книги по философии – и замолчать!
Дорогой Алексей Федорович, это совсем по-детски посылать Вам выписки из Вашего же текста… Простите меня!
Желаю Вам окончить V том и после того пожить на Полной свободе от обязательств перед наукой. Того же пожелайте мне и Вы. Может быть, тогда мы и встретимся?
Ваша Валерия Пришвина.
Самый сердечный привет Азе.
Мой сосед по даче Ян Рейзема, кандидат исторических наук, сорока лет, занимается семиотикой, просит приложить его письмо. Поскольку он ничего от Вас не просит и, значит, не собирается утомлять, я его просьбу выполняю.
Знаю я его давно, но мало.
Многоуважаемый Алексей Федорович!
Позвольте выразить Вам глубокую благодарность за Ваши труды.
Вы принадлежите к мыслителям, чье имя удостоено чести жить вместе с именами античных философов.
Моему поколению, воспитанному на немецкой классической философии, Ваше творчество открыло первоистоки. Ваш вклад в русскую культуру – целебен. Ее путь страдания и утешения каждый раз подтверждался личным служением Гармонии.
В мою жизнь я знал немногих людей, столь помогших ей в этом пути. Благодарю Вас.
С надеждою читать Собрание Ваших Сочинений
Сиверц ван Рейзема Я.В.
Дунино, 6 августа, 1975 г.