То не диво, когда подпольщики бывают революционеры. Диво — когда писатели.

Настоящие воспоминания относятся к периоду, о котором писатель говорит в пятом дополнении к очеркам «Бодался теленок с дубом»: «При казалось бы „широком“ (потом все у´же) сочувствии ко мне общества — нас, работающих в самой сердцевине, было всегда менее десятка, в центре координации — Люша Чуковская[34].

А работы было изнурительно много, и все с прятками: не всегда повези, не везде оставь, не по всякому телефону звони, не под всяким потолком говори, и напечатанное не хранить, и копирку сжигать, а переписка только с оказиями, по почте нельзя» [42].

«Переписка только с оказиями…» Вот роль одной из «оказий» по трассе Москва — Рязань я и исполнял. Материал, который необходимо передать, приносила к поезду Елена Цезаревна Чуковская (Люша). При первой встрече мы условились, что, когда Александру Исаевичу потребуется моя помощь, мне позвонят «от Миши».

В моей семье этот псевдоним с Солженицыным связан накрепко, и спустя годы, когда в октябре 1970-го появилось сообщение о присуждении ему Нобелевской премии, отец сообщал мне в письме: «Насчет Миши ты уже знаешь?! Интересно, как поведет себя он и что теперь скажет его начальство?»

На этих страницах я частенько привожу факты из собственной биографии. Думается, это неизбежно в воспоминаниях. Как заметил в аналогичной ситуации Борис Пастернак: «Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая».

Понимаю слова генерала Петра Григоренко, описывающего поездку к А. И. Солженицыну: «Не торопясь ели, и лилась беседа. О чем? Теперь трудно все вспомнить, да, может, и не надо, поскольку два собеседника по прошествии нескольких лет одну и ту же беседу вспоминают по-разному. Беседу с Великим человеком всегда запоминают в выгодном для себя свете»[35].

Я на память не жалуюсь и за точность воспроизведения фактов и диалогов ручаюсь. Тем более, что, в отличие от очерка «Исаич», где речь идет о будничных отношениях ученика с одним из учителей, в «Мише» описываются эпизодические встречи с очень известным человеком, которые, естественно, врезываются в память.

То, что мой школьный учитель — писатель, я узнал 19 ноября 1962 года. Как сейчас помню, я — студент второго курса Рязанского радиотехнического института — пришел домой, озабоченный предстоящей экзаменационной сессией.

Едва переступил порог, отец спрашивает:

— У тебя в школе, кажется, был учитель по фамилии Солженицын?

— Да, физик, — отвечаю с удивлением, поскольку родитель никогда не проявлял особого интереса к моим учебным делам, а школьная тема и подавно уже более года как была исчерпана.

— Смотри-ка, он, оказывается, великий писатель, — говорит отец, протягивая мне свежий номер «Известий».

Вот он, воскресный выпуск, который в Рязань доставляли на следующий день. Все на месте: передовица «Встречая Пленум ЦК», рапорт Н. С. Хрущеву тружеников сельского хозяйства из Винницкой области, подборка писем на тему «Ленинский подход к важнейшим проблемам экономики».

А в подвале на пятой полосе под рубрикой «Свежие оттиски журналов» заметка К. Симонова «О прошлом во имя будущего», начинающаяся словами: «О небольшой повести А. Солженицына „Один день Ивана Денисовича“, только что опубликованной в 11-й книжке „Нового мира“, наверное, будет написано много статей. А пока, только что перевернув ее последнюю страницу, мне хочется высказать лишь несколько мыслей вслух».

«Высказав мысли вслух», Симонов завершает заметку: «Повесть „Один день Ивана Денисовича“ написана уверенной рукой зрелого, своеобычного мастера. В нашу литературу пришел сильный талант. У меня лично не остается в этом никаких сомнений».

Признаюсь, похвала Симонова меня вслед за отцом мало в чем убеждала, а «зрелым мастером» и «сильным талантом» кого только из соцреалистов не именовали. Потому-то слова отца о моем учителе как великом писателе в тот момент были сказаны с большой долей иронии.

Тем более, всего несколько дней прошло, как те же «Известия» в номере от 5 ноября 1962 года напечатали рассказ «Самородок» Георгия Шелеста[36] — произведение на «лагерную тему», над которым мой отец — «лагерник» со стажем — хохотал во весь голос.

Неужели повесть Солженицына — на тот же «лагерно-опереточный» лад?! Но реклама в центральной газете — это бесспорный успех, с которым надо бы поздравить. Идти одному как-то неловко, и на следующий день я подговариваю бывшего одноклассника пойти к новоиспеченному писателю.

…Дверь открывает Н. А. Решетовская[37].

— Здравствуйте, — смущенно лепечем мы.

— Здравствуйте! — дружелюбно отвечает Наталья Алексеевна, догадавшаяся о цели нашего визита.

— Александр Исаевич дома?

— Дома.

— Мы бы хотели его поздравить.

— Хорошо. Как о вас сказать? Кто пришел?

— Скажите, ученики.

Наталья Алексеевна удаляется, и секунды спустя появляется Александр Исаевич. Лицо, в первый момент строгое, расплывается в улыбке.

— Здравствуйте! — крепкое рукопожатие. — Зачем же вы представляетесь — «ученики». Надо — «бывшие ученики». Это же совсем разные понятия.

Процедура приветствия закончена, и мы в два голоса:

— Александр Исаевич, поздравляем!

— Спасибо.

Ответ односложен, а лицо вновь серьезно. Я еще успеваю спросить, сильно ли вмешались в авторский текст редактор и цензор.

— Нет. Повесть небольшая. И такова, что кромсать ее невозможно. Приходится, если не отвергать, принимать такой, какая есть.

Затем А. И. Солженицын спросил о нашей студенческой жизни. Посетовал на то, что в Рязани так и не появилось ни одного приличного теннисного корта и его собственные попытки договориться об устройстве площадки возле нашего радиоинститута также пока безрезультатны. На прощание пожелал нам успехов.

Через несколько дней отец уехал в Москву и вскоре звонил, будучи в восхищении от прочитанного «Одного дня…»: «Это совсем не „Самородок“, и вообще написано выше всех похвал».

Попутно выяснилось, что один из друзей отца, профессиональный журналист и знаток стилей современных авторов, еще раньше прочитав произведение «Щ-854 (Один день одного зека)», никак не мог определить, кто из классиков скрывается под псевдонимом А. Рязанский.

Тогда я снова посетил А. И. Солженицына, поинтересовавшись, в частности, где происходит действие «Одного дня…», упомянув знакомые мне с детства названия: Джезказган, Экибастуз, Новорудное, Карсакпай. Александр Исаевич назвал Экибастуз. Подумалось мне, что я мог бы рассказать что-то интересное Солженицыну — зачинателю «лагерной темы» в художественной литературе.

В канун наступления 1963 года шлю А. И. Солженицыну письмо, в котором, помимо поздравлений и пожеланий, излагаю сведения, могущие его заинтересовать.

«Многое из того, о чем написано в повести, известно мне от отца, который также был репрессирован и отбывал заключение в Воркутлаге, где я и появился на свет в августе 1944 года, — писал я и продолжал: — Говоря языком кино, „Один день Ивана Денисовича“ — это кадр, талантливо показанный крупным планом. Ждем от Вас полнометражного фильма.

Я выдам Вам нашу ребяческую тайну. Вы, конечно, знаете, что ученики всегда награждают своих учителей различными кличками. Вас мы, Ваши ученики, всегда именовали между собой уважительно и ласково — Исаич.

Мы называли Вас так даже тогда, когда приходилось с горечью сознаваться: „Исаич залепил мне сегодня двойку“. Я, как и все мы, всегда знал, что Вы великолепный и разносторонний педагог. Мне нравилось, что математик, физик и астроном Исаич свободно заменяет и учителя литературы. Но каково было мое удивление, когда я узнал, что Вы еще и талантливый писатель»[38].

Написал я также, что отец имеет два небольших замечания по тексту повести. Во-первых, из рассказа бригадира Тюрина следует, что в 1930 году комполка носил четыре шпалы, чего не могло быть, а во-вторых, желая урезонить, говорили: «Много об себе понимаешь», а не «Много об себе думаешь», как рассуждает Иван Денисович Шухов.

Через несколько дней пришел ответ.

«Милый Серёжа!

Я тронут твоим письмом и твоей неизменной привязанностью. С интересом прочел новые о тебе сведения. Я не возражал бы как-нибудь с тобой побеседовать вечерком, но затрудняюсь заранее назвать дату. Школу я сейчас покидаю до сентября, однако обещал директору быть на вечере встречи с бывшими выпускниками (он же — „вечер за честь школы“).

М. б., ты заглянешь туда после сессии? (Это будет, наверно, 26 января.) Относительно шпал ты мне напомнил что-то смутное, что я забыл. Ромбов четырех, во всяком случае, долго не было, верно. А „об себе понимает“ — несколько затрепано и к тому же у´же по объему понятия, — неприемлемо.

Мой поклон твоим маме и папе. А. И.».

^{Письмо А. И. Солженицына от 9 января 1963 года}

Школьный «вечер встречи» 1963 года состоялся 9 февраля.

Александр Исаевич, увидев меня, улыбнулся:

— А-а, Серёжа! Очень хотел тебя видеть, — и совсем тихо: — Я и пришел-то, чтобы побеседовать с тобой.

От этих слов я густо покраснел, что тотчас было прокомментировано кем-то из стоящих рядом. Исаич заметил, что способность краснеть — качество вполне положительное, которое многие утрачивают, не достигнув совершеннолетия.

К Солженицыну подошел распорядитель вечера с предложением занять место в президиуме. Александр Исаевич отказался, а мне сказал:

— Серёжа, давай сядем рядом, и ты меня не покидай.

Мы расположились где-то в середине зала, обстреливаемые со всех сторон любопытствующими взглядами. Когда директор школы в своем выступлении упомянул о повести, написанной учителем Солженицыным, Исаич заерзал: «Сейчас скажет, что я воспитан 2-й школой».

В руках у него была записная книжка, в которую он заносил интересную мысль, яркое слово. Внимание привлекла известная фраза из романа Николая Островского «Как закалялась сталь»: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так…», произнесенная записным оратором.

Александр Исаевич попросил меня продиктовать цитату, записал, а затем произнес:

— Не только жизнь дается один раз, но и совесть!

Много лет спустя, при чтении романа «В круге первом», я обратил внимание, что глава 60 книги II имеет подзаголовок «Но и совесть дается один только раз». А может быть, он уже тогда обдумывал будущую статью «Жить не по лжи!».

Солженицына интересовала судьба моего отца — ветерана Воркутлага и Карлага. Несколько лет отец провел в ссылке в Новорудном близ Джезказгана, который Солженицын в неоконченной повести «Люби революцию» назовет «одним из самых страшных мест на Земле», а в «Архипелаге ГУЛАГ» напишет о тамошней природе: «Вокруг — пустыня, где в солончаках и барханах, где — скрепленная дерном или верблюжьей колючкой. Местами кочуют по этой степи казахи со стадами, местами нет никого» [34, с. 130].

Я рассказал то немногое, что знал, вспомнив грустно-шутливое высказывание родителя: «Я получил три срока от трех врагов народа: по одному от Ягоды, Ежова и Берии».

Прощаясь после вечера с Исаичем, я повторил то, что писал ему в письме:

— «Один день Ивана Денисовича» — это всего лишь отдельный кадр, а нужен полнометражный фильм.

— Будет и полнометражный фильм, — пообещал Солженицын.

Не ведал я тогда, что «фильм» готовится и уже есть у него название — «Архипелаг ГУЛАГ».

Некоторое время спустя Александр Исаевич позвонил нам домой. То был единственный на моей памяти случай, когда Солженицын воспользовался телефоном.

Разговор был короткий: «Сережа, здравствуй. Это Александр Исаевич. Мне нужно познакомиться с твоим папой. Скажи ему, что о нем очень хорошо отзывались Виктор Викентьевич и Георгий Павлович».

Речь шла о В. В. Гиппенере и Г. П. Тэннове — знакомых Я. Д. Гродзенского по ссылке в поселке Новорудное в начале 1950-х годов. Одному из упомянутых в разговоре, Г. П. Тэннову (Тэнно), в третьем томе «Архипелага ГУЛАГ» посвящена целая глава «Убежденный беглец».

После освобождения и реабилитации Тэннов приобрел известность в мире тяжелой атлетики как тренер и арбитр. Я был шапочно знаком с ним, и он производил впечатление типичного атлета.

Умер Георгий Павлович 22 октября 1967 года в Москве. Наш общий знакомый В. В. Гиппенер сокрушался, что Тэннов завещал похоронить его в Эстонии, причем тело должно быть доставлено на историческую родину непременно самолетом. От его вдовы это потребовало немало затрат и хлопот.

«Архипелаг ГУЛАГ» начинается словами: «Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага — шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах — 227 свидетелей. Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым. …Но не настала та пора, когда я посмею их назвать» [32, с. 12–20].

В последних изданиях «свидетели Архипелага» названы поименно и среди них мой отец — Яков Давидович Гродзенский, а в именном указателе к «Архипелагу ГУЛАГ» есть комментарий: «Гродзенский Яков Давидович (1906–1971) — товарищ В. Т. Шаламова, з/к (Воркута, 1935–1950) житель Рязани» [34, с. 535].

О чем беседовали Солженицын с моим отцом, не знаю, но из всего услышанного писатель использовал, кажется, лишь один факт, поместив его в главу вторую части четвертой «Архипелага…»:

«Если уж растление так неизбежно, то откуда берется Василий Мефодиевич Яковенко? Он отбыл два срока, только что освободился и жил вольняшкой на Воркуте, только-только начинал ползать без конвоя и обзаводиться первым гнездышком.

1949 год. На Воркуте начинаются посадки бывших зэков, им дают новые сроки. Психоз посадок! Среди вольняшек — паника! Как удержаться? Как быть понезаметнее?

Но арестован Я. Д. Гродзенский, друг Яковенко по воркутинскому же лагерю, он доходит на следствии, передач носить некому. И Яковенко — бесстрашно носит передачи! Хотите, псы, — гребите и меня! Отчего же этот не растлился?» [33, с. 505].

В. М. Яковенко (1907–1991) был, без сомнения, самым близким другом моего отца в Воркутлаге. Когда «Архипелаг ГУЛАГ» стал доступен, я написал Яковенко и процитировал абзац, повествующий о его подвиге товарищества.

Ответ Василия Мефодьевича от 3 ноября 1990 года, написанный незадолго до кончины, воспроизвожу:

«Дорогой Серёжа! Большое тебе спасибо за письмецо, над которым мы малость всплакнули. А. И. Солженицын так написал, что ни убавить, ни прибавить. Были и мелкие детали, но они полузабыты, и о них не хочется вспоминать, да и суть не в них. Очень часто вспоминаю Яшу и прошу его скорее взять меня к себе, взирая на телеграмму от 23 января 1971 года с сообщением о его смерти. Дружба до гробовой доски!»

Все же достоверность требует сказать, что арестовывали «вольняшек» в Воркуте в 1949 году не беспорядочно, а придерживаясь алфавита. Поэтому в интересах В. М. Яковенко было максимально тянуть время. Передачи, которые он носил Я. Д. Гродзенскому, частично предназначались в качестве взятки следователю, и тот так дело вел, что угроза ареста для Василия Мефодьевича снижалась.

В течение 1963 года интерес к Солженицыну рос лавинообразно. Все знакомые с ним привлекали внимание. И меня расспрашивали об учителе повсюду — от студенческой аудитории до коммунальной кухни. С просьбой поделиться воспоминаниями обратилась моя школьная учительница литературы (коллега Александра Исаевича по 2-й школе).

Я рассказал о своем предновогоднем письме, и в газете «Рязанский комсомолец» за 21 ноября 1963 года появилась статья «Учитель», в которой использованы мои «показания». Когда вновь посылаю поздравление А. И. Солженицыну с Новым, 1964 годом, то получаю ответ:

«Дорогой Серёжа!

Я с большим удовольствием прочел твое письмо. Как ты повзрослел за это время! — просто нельзя себе представить, что три года назад ты еще сидел за столом в физическом кабинете и прятал (порой) глаза в учебник. Боюсь, что многие твои одноклассники еще остались на прежнем уровне. Смешнее — что Нина Степановна[39] недалеко от того уровня ушла. Я полагал, что у нее больше вкуса, чем она проявила в статье в „Ряз<анском> комсомольце“. А информацией ты зачем ее снабдил? Это уже не полагается между джентльменами! А в радиотехнике ты не разочаровался?..

Желаю тебе интересного содержательного года, а еще раньше — самого обыкновенного здоровья, даже в твоем возрасте о нем не следует забывать.

Мой самый теплый привет твоим маме и папе. А. И.»

«А в радиотехнике ты не разочаровался?» — спрашивалось в письме. Значит, помнил Исаич нашу беседу о выборе профессии. Через несколько дней после школьного выпускного вечера, повстречав меня на улице, он спросил: «Итак, что решил семейный совет? Куда поступаешь?»

Я сказал, что уже подал документы в радиотехнический институт, на что Исаич отреагировал с легкой укоризной: «Ну и характер у тебя, упрямец». Наверно, сам он на моем месте предпочел бы медицинский институт.

Вскоре после того, как было вынесено решение не присуждать автору «Одного дня…» Ленинскую премию, я увидел Солженицына в Рязанской областной библиотеке. Александр Исаевич сказал, что его представляли еще к престижной зарубежной награде, но и там в последнем туре провалили[40]. «Премии — дело наживное», — резюмировал Исаич.

Услышав, что один из его бывших учеников торопится вступить в партию, сделал удивленные глаза: «Не ожидал от Виктора. Вступать в КПСС аморально! Знаешь, чувствую, что дождусь момента, когда партийцы со страху начнут выбрасывать свои партбилеты».

Я поделился положительным впечатлением от статьи В. Лакшина «Иван Денисович, его друзья и недруги». Солженицын согласился: «Да, Лакшин очень способный». Позднее он скажет в «Теленке…»: «Я считаю Лакшина весьма одаренным литературным критиком — уровня наших лучших критиков XIX века, и не раз высказывал так ему».

^{Письмо А. И. Солженицына от 8 января 1964 года}

Пройдет время, и эта оценка существенно изменится. В «Очерках изгнания» о Владимире Яковлевиче Лакшине говорится: «По нынешнему безлюдью Лакшин — критик, конечно, заметный, хотя с годами все более зауряднеет и после „Нового мира“ мало чем отличился от казенного приспособленца, стал в фаворе у властей» [37, с. 252].

На мой вопрос, устоит ли «Новый мир», Александр Исаевич сказал, что он в библиотеку зашел как раз для того, чтобы по периодике за 1954 год оценить обстановку, которая тогда привела к удалению А. Т. Твардовского из журнала: «Сейчас в таком варианте невозможно. Другая ситуация. Мы все же прогрессируем».

Напомним, что первый раз Твардовского сняли с редакторства «Нового мира» в 1954 году за статью Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». После публикации «Одного дня Ивана Денисовича» началась новая массированная атака на «Новый мир» и его главного редактора. Видимо, Солженицын считал, что в период «оттепели» все ограничится травлей Твардовского, до снятия с должности дело не дойдет.

Поговорили о другом журнале либерального толка — «Юности». Отрицательно отозвавшись о главном редакторе Борисе Полевом, Солженицын добавил: «Видно, эта молодежь в редколлегии смогла заморочить голову своему главному».

Когда я спросил про его собственные дела, помрачнел: «Непонятно. Роман мой „В круге первом“ по-прежнему в ГБ». Он именно так и произнес — «в ГБ», имея в виду Комитет государственной безопасности (КГБ). Последовала пауза.

Мы поговорили на близкую мне шахматную тему. В то время я увлекался шахматной композицией, и как раз в те дни в «Приокской правде» была опубликована с лестным отзывом моя задача. Александр Исаевич, осведомившись о моих делах, вдруг спросил:

— Что значит цугцванг в шахматной задаче? — и продолжал своей обычной скороговоркой:

— Мне понятно, что значит позиция цугцванга в партии, а вот как может возникнуть цугцванг в задаче, да еще в двухходовке?

Я увлеченно стал объяснять разницу между задачами на угрозу и цугцванг. Он слушал как будто заинтересованно. Но когда я стал давать определения «правильного» и «чистого» мата и уже готов был объяснить, чем отличается гетеродоксальная композиция от ортодоксальной, Александр Исаевич улыбнулся присущей ему ироничной улыбкой, которая в данном случае означала, что усваивать азы шахматной композиции ему неинтересно.

В сентябре 1967 года мы с матерью, завершив в Ростове путешествие по Волге и Дону, вышли в город и на центральной улице встретились с Солженицыным[41].

Он стал, активно жестикулируя, показывать, где был университет, а где в 1930-е годы располагалось отделение НКВД. Тогда он собирал материалы для «Красного колеса», о чем пишет в примечании к «Августу четырнадцатого» [39].

При том разговоре на улице Ростова возник вопрос: не опасается Александр Исаевич покушения со стороны спецслужб? Солженицын высказался в том смысле, что вряд ли власти захотят громкого скандала, и потому, находясь в России, он чувствует себя как бы под охраной. Другое дело — окажись он в эмиграции.

Позднее выяснилось, что КГБ все же осуществил в августе 1971 года покушение на А. И. Солженицына[42].

После вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года, ставшего рубежом воцарения реакции, имя Солженицына все больше предавалось хуле. Его уже в открытую (а не только на «активах») называли врагом.

Сохранилась записка, адресованная нашей семье:

«Нина Евгеньевна, Яков Давыдович, Серёжа!

Сердечно Вас приветствую, благодарю за память! У нас все пока ничего, надеюсь, что и у Вас. Всего доброго!

30.9.69. Ваш А. Солженицын».

4 ноября 1969 года я приехал на октябрьские праздники в Рязань. Ближе к вечеру у нас дома появился Солженицын: «Меня только что исключили из Союза писателей, — сразу начал он и продолжил без паузы: — Надо срочно доставить в Москву изложение заседания».

^{Записка А. И. Солженицына от 30 сентября 1969 года}

Свое тогдашнее настроение Солженицын описал в «Теленке…»: «…Мне б только слух успеть пустить, мне б „изложение“ скорей пустить, а тогда посмотрим, как вы будете заседать. Уверен я все-таки был, что без меня нельзя исключать, — а можно! Все у нас можно! …Я — скорей, скорей, и на телефонную переговорную. В Рязани я — в капкане, в Рязани меня додушить нетрудно, надо чтобы вырвалась, вырвалась весть по Москве — и в этом только спасение».

— Серёжа, ты не собираешься в Москву? — спросил он.

Я только приехал, и тотчас бросаться в обратный путь не хотелось. Одолевала лень, а не трусость.

— Александр Исаевич, я еду восьмого и с удовольствием отвезу все, что скажете.

— Понимаешь? Тут такое дело. Надо бы побыстрее… Ну, да ладно.

Тема моего отъезда была закончена, и Солженицын немного рассказал о заседании Рязанского отделения Союза писателей. По уставу исключение возможно, если за это проголосуют две трети от списочного состава, насчитывавшего в местном отделении семь имен.

На голос Солженицына организаторы, понятно, не рассчитывали, а тут еще накануне заседания лег на операционный стол председатель отделения Эрнст Сафонов.

Говорили, что, категорически не желая участвовать в заседании, он уговорил знакомого хирурга вырезать ему здоровый аппендикс! Имея в виду Сафонова, кто-то из выступавших на том заседании заметил: «Где в другой раз найдут у себя второй аппендикс те, кто ушел сегодня от обсуждения?»

Получалось, что исключение могло состояться только при единогласии оставшейся пятерки «писателей-мушкетеров», как окрестил их позднее Мстислав Ростропович.

По такому случаю кого-то из литераторов, совершенно больного, доставили на заседание на обкомовской машине. Солженицын сочувственно отозвался о Евгении Маркине, который после собрания чуть ли не на коленях просил прощения.

Позднее в «Теленке…» прочитаем: «Женя Маркин — молодой, слишком левый и слишком передовой для Рязани поэт».

В 1971 году в «Новом мире» (№ 10. С. 96–98) было опубликовано стихотворение Е. Маркина (1938–1979) «Белый бакен», в котором в образе бакенщика Исаича выведен Солженицын:

Когда власти «прозрели», тотчас исключили Е. Маркина из Союза писателей СССР и направили на «лечение» в лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП).

После высылки Солженицына из СССР в 1974 году Е. Маркин, все еще находящийся на «лечении» в ЛТП, написал стихотворение «Прощание с гвардии капитаном»:

Впрочем, протокольно проголосовав за исключение, вся пятерка писателей вместе с прибывшим из столицы одним из секретарей Союза писателей Ф. Тауриным[43] дружно стали уговаривать Солженицына немедленно ехать в Москву и решать свой вопрос в центре.

Среди рязанских писателей я был хорошо знаком с поэтом С. Х. Барановым (1906–1988), заведовавшим отделом писем в местной газете «Ленинский путь», в которой я на общественных началах вел шахматный отдел.

Сергей Харлампиевич, которому было за 60, скитался без своего угла, снимая с больной женой какую-то убогую комнатенку. Зато вскоре после «исторического» заседания, на котором он согласился председательствовать, ему вручили ордер на квартиру.

Ну, и я тоже оказался в тот раз хорош, не изъявив готовности немедленно везти в Москву материалы Солженицына… Вскоре его связи с Рязанью ослабели. Во всяком случае, когда я перед очередным отъездом звонил Е. Ц. Чуковской, то выяснялось, что в моих услугах Миша не нуждается.

Последний раз я видел А. И. Солженицына майским вечером 1970 года. Выйдя из здания Центрального телеграфа и пройдя квартал вверх по улице Горького (Тверской), обратил внимание на двух беседующих мужчин.

Лицо одного показалось бы мне очень знакомым, если бы не борода. Я непроизвольно замедлил шаг. Бородач бросил на меня взгляд и окликнул: «Серёжа?!»

Мы обнялись. Исаич представил меня собеседнику: «Это мой ученик из Рязани Серёжа Гродзенский, — и, обращаясь ко мне, — Серёжа. Познакомься. Это писатель Борис Можаев»[44].

На мой дежурный вопрос о делах ответил с безысходной грустью. Все плохо: и самочувствие, одолевают постоянные головные боли, и личные дела. Я не стал расспрашивать о подробностях. Слухи о его семейных неурядицах, расколе с Н. А. Решетовской уже достигли Москвы.

На прощание Александр Исаевич обнял меня, и я увидел, что по его щекам катятся слезы. Он сказал что-то вроде: «Будь счастлив, дорогой». Я поплелся вверх по Тверской.

Через десяток шагов оглянулся. Исаич смотрел мне вслед. Он улыбнулся и приветливо помахал рукой.

Между тем простое знакомство с ним становилось опасным. И последствия от общения с писателем, которого вскоре стали именовать литературным власовцем, могли оказаться самые неожиданные.

В последних числах декабря 1973 года было объявлено о выходе в свет за рубежом первого тома «Архипелага ГУЛАГ» — книги, за хранение которой Уголовным кодексом СССР предусматривалось наказание до восьми лет заключения в исправительно-трудовых лагерях по статье за антисоветскую деятельность и пропаганду.

В советских средствах массовой информации началась массированная кампания очернения Солженицына как предателя родины, которая достигла апогея к февралю 1974 года. 13 февраля он был лишен гражданства СССР и выслан из страны.

А. И. Солженицын в интервью «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд» (Москва, 23 августа 1973 года) заявил: «Александр Горлов, в 1971 году не поддавшийся требованиям КГБ скрыть налет на мой садовый дом, с тех пор третий год лишен возможности защитить уже тогда представленную докторскую диссертацию, как и угрожали ему: диссертация собрала 25 положительных отзывов и ни одного отрицательного…»

Выдающийся филолог Ефим Эткинд, оказывавший помощь Солженицыну в работе, в апреле 1974 года одновременно был лишен звания профессора, ученой степени доктора наук и членства в Союзе писателей.

Основанием для расправы с ученым стала справка из КГБ, начинавшаяся с изложения факта знакомства Эткинда с Солженицыным. «В поле зрения КГБ Эткинд попал в 1969 году; он более десяти лет знаком с Солженицыным, встречался с ним, оказывал ему практическую помощь, хранил у себя клеветнические произведения…» [58, с. 42].

Приблизительно в то же время в январе 1974 года выступавшая в поддержку Солженицына Л. К. Чуковская была исключена из Союза писателей и на ее публикации в СССР был наложен полный запрет. Этим событиям посвящена ее книга «Процесс исключения. Очерк литературных нравов».

…В октябре 1973 года я успешно прошел апробацию кандидатской диссертации, работа была принята к защите, получила положительные отзывы назначенных ученым советом официальных оппонентов и ведущей организации, около двадцати хвалебных отзывов на автореферат. Казалось, защита превратится в формальность, что практически всегда и имеет место в такой ситуации.

Однако в ходе обсуждения в марте 1974 года (через месяц после ареста и высылки А. И. Солженицына!) возникли непонятные осложнения, и фактически по указанию председательствующего диссертация была отклонена, а затем на протяжении нескольких лет не принималась к рассмотрению.

Тогда же по указанию начальства в типографии буквально перед самым тиражированием был уничтожен набор моей книги. Кто знает, может, и это было следствием того, что я не скрывал своих симпатий к опальному писателю, а одно время он хранил в нашей квартире часть своего литературного архива, а выше цитируемой гэбэшной справке есть и такие слова: «В 1973–1974 гг. были осуществлены различные мероприятия в отношении Солженицына и его круга» [58, с. 42, 43].

Теперь уже невозможно доподлинно узнать, не была ли реакция на меня следствием того, что я оказался «в круге Солженицына» и был одним из тех, кого он называет «невидимки».

Всевидящее око КГБ разглядело солженицынских «невидимок» и каждого по-своему третировало.