Все это знаменательное и тревожное утро, предшествовавшее свиданию двух государей в Пероннском замке, Оливье, как верный и деятельный слуга, провел в хлопотах. Он старался обещаниями и подарками завербовать королю сторонников, рассчитывая, что, если бы гнев герцога и вспыхнул, они из личных выгод не станут раздувать пожар, а, напротив, постараются его погасить. Как тень, скользил он от палатки к палатке, из дома в дом, заручаясь повсюду друзьями.

Там, где Оливье не рассчитывал на свои силы, он прибегал к помощи других слуг короля. Таким образом он добился от Кревкёра разрешения для Кроуфорда и Людовика Меченого на свидание с Квентином Дорвардом, который со дня своего приезда в Перонну содержался как бы в почетном заключении. Предлогом для этого свидания были выставлены частные дела, но вполне вероятно, что и сам Кревкёр, боясь, как бы необузданный гнев герцога Карла не побудил его к бесславному насилию над Людовиком, был непрочь доставить Кроуфорду удобный случай дать молодому стрелку кое-какие инструкции в пользу короля.

Встреча соотечественников носила самый трогательный характер.

— Удивительный ты парень! — сказал Кроуфорд, погладив Дорварда по голове с нежностью любящего деда. — Тебе везет, точно ты родился в сорочке.

— А все потому, что он чуть не мальчишкой попал в стрелки, — подхватил Меченый. — Вот обо мне, племянничек, никогда так много не говорили, а почему? Потому что мне стукнуло уже двадцать пять, когда я вышел, наконец, из пажей.

— Да и в качестве пажа, надо тебе отдать справедливость, ты был сущее страшилище, — сказал престарелый начальник.

— Боюсь, что мне недолго осталось носить почетное звание стрелка: я намерен оставить службу в шотландской гвардии, — проговорил, потупившись, Квентин.

Меченый онемел от неожиданности, а на лице лорда Кроуфорда выразилось явное неудовольствие.

— Оставить службу? — воскликнул, наконец, Меченый, придя в себя. — Службу в шотландской гвардии? Виданное ли это дело? Да я не поменялся бы местами с самим коннетаблем Франции!..

— Молчи, Людовик, — оборвал его Кроуфорд. — Этот молодчик лучше нас, стариков, соображает, откуда ветер дует. Должно быть, по пути он набрался всяких россказней о короле Людовике и теперь надеется извлечь из них выгоду, сделавшись бургундцем и пересказав все герцогу.

— Если бы я этому поверил, я своими руками перерезал бы ему горло, будь он пятьдесят раз сыном моей сестры! — воскликнул Меченый.

— Но я надеюсь, дядюшка, что вы, по крайней мере, справились бы наперед, заслужил ли я такую крутую расправу, — возразил Квентин. — А вам, милорд, да будет известно, что ни допрос, ни пытка не вырвут у меня ни одного слова из того, что мне пришлось узнать на службе его величества и что могло бы послужить ему во вред. Я обязался клятвой хранить об этом молчание. Но я не хочу оставаться на службе, где, помимо опасностей в честном бою, я беспрестанно подвергаюсь засадам со стороны своих же друзей.

— Ну, уж если ему так претят засады, боюсь, милорд, что нам придется поставить на нем крест, — проговорил догадливый дядюшка, печально поглядывая на Кроуфорда. — Мне раз тридцать приходилось отбиваться от засад и, по крайней мере, вдвое большее число раз самому сидеть в них, потому что, сами знаете, милорд, — это любимый способ короля вести войну.

— Правда твоя, Людовик, — ответил старый лорд, — но помолчи: я, кажется, лучше тебя понял, в чем дело.

— Дай-то бог, милорд! — вздохнул честный Людовик. — А то, верите ли, у меня все нутро переворачивается, когда я подумаю, что сын моей сестры может бояться засады.

— Я догадываюсь, что с тобой случилось, молодой человек. Должно быть, во время путешествия тебе пришлось столкнуться с изменой, и у тебя явилось подозрение, что король сам ее подстроил.

— Да, мне грозила измена, и только благодаря счастливому случаю я избежал гибели. Был ли тут виноват король или нет, я не знаю. Но король накормил меня голодного, приютил бездомного, и не мне, особенно теперь, когда он в беде, взводить на него обвинения, может быть, даже несправедливые, потому что я слышал их из самых подлых уст.

— Сын мой! Дорогой ты мой мальчик! — воскликнул лорд Кроуфорд, обнимая Квентина. — Ты настоящий шотландец! Такой человек не покинет друга и не станет мстить ему, когда его приперли к стене, а поспешит ему на выручку.

— Если уж Кроуфорд тебя обнял, так дай и я обниму, хоть тебе и следовало бы знать, что для солдата засада — вещь привычная.

— Помолчи лучше, Людовик; ты, друг мой, просто осел, если не понимаешь, каким племянником тебя наградила судьба. А теперь скажи мне, Квентин, знает ли король о твоем благородном и мужественном намерении? Дело в том, что ему, бедняге, в теперешнем его положении очень важно знать, на кого он может рассчитывать.

— Наверное не могу сказать, милорд, — ответил Квентин, — хоть я и довел до сведения Марция Галеотти, что ни в каком случае не выдам герцогу ничего, что могло бы повредить королю.

— А, так вот оно что! — протянул старый лорд. — Недаром Оливье рассказывал мне, что Галеотти вчера смело пророчествовал перед королем о том, как ты станешь вести себя дальше. Очень рад, что его предсказания имели на этот раз более надежное основание, чем язык звезд.

— Язык звезд! — воскликнул со смехом Меченый. — Хорош язык, если звезды ни разу до сих пор не поведали ученому мужу, что почтенный Людовик Лесли помогает одной смазливой бабенке тратить его собственные дукаты.

— Замолчи, Людовик, — сказал Кроуфорд, — замолчи, скотина! Если ты не уважаешь моих седин, потому что я сам такой же старый забулдыга, как ты, то пощади хоть молодость и невинность этого мальчика и не заставляй его выслушивать подобные непристойности.

— Ваша милость можете говорить все, что вам угодно, — ответил Лесли, — но, клянусь честью, наш ясновидящий Саундерс Суильджо, сапожник из Глэн-Гулакина, десять раз заткнул бы за пояс вашего Галеотти, Галипотти, или как его там зовут! Саундерс предсказал, что все дети моей сестры умрут; он объявил это в день рождения младшего из них, вот этого самого Квентина. Конечно, когда-нибудь и он умрет, и тогда пророчество сапожника сбудется до конца: из всего выводка он единственный пока уцелел. Тот же самый Саундерс предрек мне, что я разбогатею благодаря женитьбе; правда, я еще не женился; когда и как это случится — не знаю, ибо сам я пока не думаю о браке, а Квентин еще мальчишка и обзаводиться семьей ему рано. И еще Саундерс предсказал…

— Довольно, Людовик! Помолчи! Нам пора проститься с твоим племянником. Будем надеяться, что он останется так же тверд в своих благих намерениях, как до сих пор, ибо одного его легкомысленного слова достаточно, чтобы наделать столько зла, что потом его не поправить самому парижскому парламенту. Иди с миром, дитя мое, и послушай старика: не торопись бросать службу в нашей дружине; скоро, очень скоро нам предстоит славное дело, и совершится оно при свете дня, без всяких засад.

— На минуту, милорд, — сказал Квентин, отводя в сторону Кроуфорда. — Я должен предупредить, что подробности дела, от которого зависит безопасность его величества, известны, кроме меня, еще одному лицу. Лицо это не связано с королем ни долгом службы, ни чувством благодарности. Она может считать молчание необязательным для себя.

— Она? Значит, в деле замешана женщина! — воскликнул старик. — Да сжалится над нами небо! Мы пропали!

— Нет, милорд, не думайте так, — ответил Дорвард. — Постарайтесь только употребить все ваше влияние на Кревкёра, добейтесь, чтобы он разрешил мне повидаться с графиней Изабеллой Круа, и я ручаюсь, что мне удастся убедить ее хранить тайну так же свято, как сделаю это я сам.

Кроуфорд долго о чем-то раздумывал, то поглядывая на потолок, то опуская глаза к полу, то с недоумением покачивая головой, и, наконец, сказал:

— Клянусь честью, во всем этом есть что-то такое, чего я не понимаю! Повидаться с графиней Изабеллой Круа, с такой знатной и богатой дамой? И ты уверен, что она тебя послушает? Либо ты не в меру самонадеян, либо, мой юный друг, ты не тратил даром времени в эту поездку. Ладно, я поговорю с Кревкёром. Может быть, он и исполнит твою просьбу, потому что сам не на шутку боится, как бы бешеный нрав герцога не запятнал Бургундию слишком жестокой расправой с Людовиком. Но просьба странная, очень странная!

С этими словами старый лорд, пожимая плечами, вышел из комнаты в сопровождении Людовика Лесли, который, не желая ни в чем отставать от своего начальника, напустил на себя такой же важный и таинственный вид, какой был у Кроуфорда, хотя решительно не понимал, в чем дело.

Через несколько минут лорд Кроуфорд вернулся, но уже один, без Меченого. На этот раз старик был в престранном настроении. Он еле сдерживал улыбку, которая, казалось, против воли морщила его суровое лицо, и покачивал головой с видом человека, поглощенного мыслью о чем-то, чего он не одобряет, но что его не может не смешить.

— Ну, земляк, — обратился он к Дорварду, — ты, парень, молодец и знаешь, как взяться за дело. Кревкёр проглотил твое предложение, точно стакан уксусу. Он всеми святыми клялся, что, если бы речь шла не о чести двух государей и благоденствии их держав, не видать бы тебе графини Изабеллы, как своих ушей. Не будь у него красавицы жены, можно было бы подумать, что он сам непрочь преломить копье в честь прелестной графини. Впрочем, может быть, он имел в виду интересы своего племянника, графа Стефана. Графиня! Скажите на милость, куда залетел! Ну, пойдем! Помни только, что свидание будет очень кратким. Ну, да ты не станешь терять даром время. Ха-ха-ха! Клянусь честью, мне так хочется смеяться, что я не могу как следует побранить тебя.

С пылающим лицом, смущенный и раздосадованный грубыми шуточками старого воина, задетый за живое тем, что все мало-мальски опытные люди находят его любовь смешной и нелепой, Дорвард молча последовал за Кроуфордом в женский монастырь, где находилась Изабелла. Здесь, в приемной, их поджидал Кревкёр.

— Итак, юнец, — сказал сердито граф, обращаясь к Дорварду, — тебе, говорят, необходимо еще раз повидать спутницу твоего романтического путешествия…

— Да, граф, — ответил Квентин, — и, что еще важнее, я должен поговорить с нею с глазу на глаз, — добавил он решительным тоном.

— Этому не бывать! — воскликнул Кревкёр. — Рассудите вы сами, лорд Кроуфорд! Молодая девушка, дочь моего старого друга и товарища по оружию, самая богатая наследница во всей Бургундии, признается мне в какой-то нелепой… ну, что ж это я в самом деле? — короче говоря, она сошла с ума, а этот мальчишка — самонадеянный повеса… Словом, они могут видеться только при свидетелях.

— В таком случае я не скажу графине ни слова. И, как я ни самонадеян, вы сообщили мне такую новость, о которой я никогда не смел даже мечтать, — сказал восхищенный Квентин.

— Да, граф, — заметил Кроуфорд, — вы поступили очень опрометчиво. Вы только что просили, чтобы я вас рассудил, так позвольте вам напомнить, что здесь, в приемной, есть надежная железная решетка; положитесь на нее, и пусть они болтают, сколько их душе угодно. Неужели жизнь тысяч людей не стоит того, чтобы разрешить двум детям пошептаться в течение каких-нибудь пяти минут?

С этими словами старый лорд почти силой увлек из комнаты Кревкёра, который, выходя, бросил грозный взгляд на молодого стрелка. Спустя минуту, в приемной, по другую сторону решетки, появилась Изабелла и, увидев Квентина одного в комнате, остановилась в нерешимости, смущенно потупив глаза.

— Впрочем, зачем мне в угоду людской подозрительности быть неблагодарной? — сказала она наконец. — Мой друг, мой спаситель! Мой единственный друг, оказавшийся верным и преданным среди грозивших мне опасностей и измены.

Быстро подойдя к решетке, она протянула юноше руку, которую тот стал горячо целовать. Изабелла не отняла руки и только произнесла:

— Если бы это не было наше последнее свидание, Дорвард, я никогда не позволила бы вам такого безумия. Я знаю от старого шотландского лорда, который приходил ко мне с графам Кревкёром, что у вас есть ко мне просьба, — продолжала молодая девушка. — Скажите, в чем она заключается. Если бедная Изабелла в состоянии исполнись ее, не нарушая своего долга и чести, можете быть уверенным, что она ее исполнит. Только прошу вас, — добавила она, робко озираясь, — не говорите ничего такого, что могло бы повредить нам обоим, если бы кто-нибудь нас услышал.

— Будьте спокойны, графиня, — грустно ответил Квентин, — я не забуду разделяющее нас расстояние и, поверьте, никогда не навлеку на вас негодования ваших гордых родственников. Пусть моя любовь будет забыта, как сон, забыта всеми, кроме того, кому эта мечта навеки заменит действительность.

— Молчите, умоляю вас, молчите! — воскликнула Изабелла. — Ни слова больше об этом! Скажите, чего вы от меня хотите?

— Прощенья человеку, который ради личных целей и выгод поступил с вами, как враг, — ответил Квентин.

— Я никому не собираюсь мстить, — сказала Изабелла. — Ах, Дорвард, от каких только опасностей меня спасло ваше мужество и присутствие духа! Эта страшная, окровавленная зала, этот несчастный епископ, я только вчера узнала обо всех ужасах, которые тогда совершились…

— Не думайте о них, — перебил ее Квентин, заметив, что лицо молодой девушки покрылось смертельной бледностью. — Не вспоминайте! Постарайтесь лучше с твердостью смотреть вперед, потому что опасности, угрожавшие вам, еще не миновали. Выслушайте меня. Вы больше, чем кто-нибудь другой, имеете право считать короля Людовика тем, что он есть на самом деле, то есть коварным и вероломным интриганом. Но если теперь вы обвините его в том, что он подстрекал вас к бегству и, что еще важнее, хотел предать в руки Марка, это может стоить ему если не жизни, то короны и, наверное, вызовет кровопролитную войну между Францией и Бургундией.

— Не я буду причиной таких несчастий, если только в моей власти их отвратить, — сказала Изабелла. — Впрочем, если бы я даже жаждала мщения, малейшей вашей просьбы было бы довольно, чтобы заставить меня от него отказаться. Могу ли я больше помнить обиды, нанесенные мне королем Людовиком, чем ваши неоценимые услуги? Но как мне быть, когда я предстану перед герцогом Бургундским? Я должна буду или молчать или сказать всю правду. Молчать — значит прогневать его ослушанием, лгать… вы сами не захотите, чтобы я лгала.

— Конечно, нет, — ответил Дорвард. — Пусть только ваши показания относительно Людовика не переходят за пределы того, что вы сами непосредственно знаете, как несомненную истину; когда же вам придется упомянуть о чем-нибудь таком, что вам известно с чужих слов, как бы достоверны ни казались вам эти слухи, передавайте их как слухи, не больше, и не говорите, что придаете им значение. Не может бургундский совет отказать монарху в тех гарантиях правосудия, какими на моей родине пользуется каждый преступник. Людовика должны будут признать невиновным, если против него не окажется явных, прямых улик; а все, что вы сообщите как простой слух, за достоверность которого вы не можете поручиться, надо будет еще доказать свидетельскими показаниями других лиц.

— Кажется, я поняла вас, — промолвила Изабелла.

— Я объясню вам это еще подробнее, — сказал Квентин и принялся разъяснять свою мысль на примерах. Он все еще говорил, когда раздался звон монастырского колокола.

— Это знак, что мы должны расстаться, — произнесла Изабелла, — расстаться навсегда. Не забывайте меня, Дорвард, а я вас никогда не забуду! Услуги, которые вы мне оказали…

Больше она не могла говорить и молча протянула ему руку. Он припал к ней устами, и, когда, стараясь ее высвободить, Изабелла очутилась совсем близко к решетке, юноша дерзнул запечатлеть на ее губах прощальный поцелуй. Она не оттолкнула его, может быть, потому, что не успела, так как почти в ту же минуту в приемную стрелой влетели Кревкёр и Кроуфорд, подсматривавшие в щелку за молодыми людьми, беседы которых, они, впрочем, не могли слышать.

Кревкёр был в бешенстве. Кроуфорд же от души хохотал, стараясь сдержать пылкого бургундца.

— Пожалуйте в вашу комнату, сударыня, слышите! Вы сто́ите того, чтобы засадить вас в келью на хлеб и на воду! — крикнул граф Изабелле, которая, опустив вуаль, поспешно удалилась. — А ты, мальчишка, ты просто невежа! Настанет час, когда интересы государей и держав не будут иметь ничего общего с людьми твоего пошиба, и тогда я проучу тебя за то, что ты, нищий, осмелился поднять глаза на…

— Довольно, довольно, граф! Вы слишком много себе позволяете! — перебил его старый лорд. — А ты, Квентин, молчи, я тебе приказываю! Ступай к себе!.. И разрешите, граф, вам заметить теперь, когда он уже не может нас слышать, что ваше обращение с ним совершенно недопустимо: Квентин Дорвард такой же дворянин, как и король, только он, как говорят испанцы, беднее короля. По своему происхождению он так же знатен, как я, а я — глава нашего рода, и вы не имели права ему угрожать.

— Ах, милорд, — возразил Кревкёр с нетерпением, — нахальство этих чужестранных наемников вошло даже в пословицу, и вам, их начальнику, следовало бы их сдерживать, а не поощрять.

— Послушайте, граф, — ответил Кроуфорд, — я пятьдесят лет командую стрелками и до сих пор ни разу не просил советов ни у французов, ни у бургундцев, а потому надеюсь, что и впредь сумею без них обойтись.

— Полно, полно, милорд, — уже более спокойным тоном произнес Кревкёр. — Я не хотел вас обидеть, ваше звание и лета дают вам преимущества предо мной. Что же касается молодых людей, я готов забыть все, что видел, но приму свои меры и клянусь, что больше они не увидятся.

— Не клянитесь, Кревкёр, — возразил со смехом старый лорд, — гора, и та, говорят, с горой сходится, так как же не сойтись грешным людям, у которых есть ноги, есть жизнь и любовь? Поцелуй-то был очень нежный, — это многозначительно, Кревкёр.

— Вы опять хотите вывести меня из терпения, милорд, — сказал Кревкёр, — но это вам не удастся. Слышите, колокол зовет на совет. Страшен будет этот совет, и никому не известно, чем он кончится.

— Я могу заранее предсказать только одно, — ответил Кроуфорд. — Если допустят насилие над особой короля, он не погибнет одиноким и неотомщенным, хоть у него здесь мало друзей и очень много врагов. Жаль только, что он строго запретил мне принять меры на случай такого исхода.

— Позвольте вам заметить, милорд, — возразил бургундец, — что в иных случаях принимать меры против беды, значит — вызвать ее! Повинуйтесь приказанию короля, не подавайте повода к насилию излишней горячностью, и вы увидите, что день кончится благополучнее, чем вы ожидаете.