В одно прекрасное летнее утро, в тот час, когда солнце еще не особенно жжет, а свежая роса наполняет воздух благоуханием, молодой человек, державший путь с северо-востока, подошел к переправе через небольшую речку, впадающую в Шер, близ королевского замка Плесси-ле-Тур, бесчисленные и мрачные башни которого возвышались вдали над обступавшим его густым лесом. Этот лес представлял собой охотничье угодье короля, находившееся в двух милях к югу от большого красивого города Тура, столицы древней Турени, богатые равнины которой по справедливости считались житницей Франции.

На противоположном берегу речки, к которой подходил молодой путник, стояли два человека. Казалось, что они были всецело поглощены каким-то серьезным разговором, но на самом деле они внимательно следили за каждым движением приближавшегося юноши, которого они со своего более возвышенного берега давно уже заметили.

Молодому путешественнику можно было дать не более девятнадцати или двадцати лет. Его лицо да и вся его наружность сразу располагали в его пользу и обличали в нем чужестранца. Его короткий серый камзол и панталоны напоминали скорее фламандский, чем французский костюм, а щегольская голубая шапочка, украшенная веткой остролистника и орлиным пером, была точно такой, какую носят подлинные шотландцы. В общем одежда юноши отличалась изысканной опрятностью и свидетельствовала о здоровой молодости, сознающей свою привлекательность. За спиной у путника висела дорожная сумка с легким багажом, а на левой руке была надета перчатка для соколиной охоты, хотя птицы с ним и не было; в правой руке он держал большую палку. С левого плеча свешивался на шитой перевязи небольшой, пунцового бархата мешочек, напоминавший сумочку, в которой охотники носят корм для соколов и другие принадлежности этой излюбленной в то время забавы. На груди юноши эта перевязь перекрещивалась ремнем; на этом ремне, сбоку, висел охотничий нож. На ногах, вместо сапог, были башмаки из оленьей кожи.

Хотя молодой человек и не достиг еще полного физического развития, тем не менее он был высок и статен, а легкость и упругость его походки доказывали, что путешествие пешком ничего, кроме удовольствия, ему не доставляет. Легкий загар, покрывавший его бледное от природы лицо, можно было объяснить столько же влиянием непривычного для него южного солнца, сколько и привычкой проводить время у себя на родине на открытом воздухе. Черты его лица не отличались правильностью, но были очень приятны и выразительны, а беззаботная улыбка, блуждавшая на его свежих губах, открывала по временам два ряда зубов, ровных и белых, как слоновая кость. Веселый взгляд блестящих голубых глаз, внимательно останавливавшийся на окружающих предметах, был беспечен и и то же время полон решимости.

На поклоны и приветствия редких в те тревожные дни прохожих юноша отвечал сообразно достоинству каждого. На вооруженного бродягу, — не то разбойника, не то солдата, который внимательно вглядывался в молодого путника, как бы взвешивая про себя, чего можно здесь ждать: богатой добычи или смелого отпора, — он взирал так бесстрашно и уверенно, что бродяга мигом оставлял злой умысел и приветствовал его угрюмым: «Здорово, друг!» И юный шотландец отвечал столь же воинственным, хотя и менее суровым тоном. Пилигрима и нищенствующего монаха он встречал почтительным приветствием и получал в ответ отеческое благословение. Встречая молодую черноглазую крестьянку, он обменивался с нею таким веселым поклоном, что та, разминувшись с юношей, долго еще оборачивалась и с улыбкой смотрела ему вслед. Словом, в путнике было нечто, невольно привлекавшее к нему внимание. Чувствовался человек, храбро вступавший в жизнь, полную неведомых ему зол и опасностей, для борьбы с которыми у него только и было оружия, что сметка и смелость — черты, вызывавшие симпатию молодежи и сочувствие людей поживших и опытных.

Таков был облик молодого путника, давно замеченного двумя собеседниками, прогуливавшимися на том берегу речки, где стоял окруженный лесом замок. В ту минуту, когда юноша стал спускаться к воде с легкостью бегущей к водопою лани, младший из собеседников сказал старшему:

— А ведь это наш цыган. Если он пустится в брод, он пропал: вода сильно прибыла. Ему не перебраться через речку.

— Пусть попытается, — ответил старший.

— Отсюда я не могу рассмотреть его лицо, но узнаю его по голубой шапке, — заметил первый. — Вот он кричит: спрашивает, глубока ли вода.

— Пусть попробует, — повторил старший собеседник. — Самое полезное в жизни — это собственный опыт!

Между тем юноша, видя, что двое людей на противоположном берегу спокойно смотрят, как он собирается перейти речку в брод, и даже не отвечают на его вопрос, снял башмаки и, недолго думая, вошел в воду. Только в это мгновенье старшин из двух собеседников крикнул, чтоб он остерегался, и, обратившись к своему спутнику, сказал вполголоса:

— Эх, дурак! Опять ты дал маху: ведь это вовсе не цыган.

Но его предостережение либо опоздало, либо молодой человек его не расслышал и не мог им воспользоваться, так как он сразу же попал в быстрину.

Для всякого менее искусного и смелого пловца гибель была бы неминуема: речка была глубокой и бурной.

— Клянусь святой Анной, он молодчина! — воскликнул старший незнакомец. — Беги-ка поскорее, друг, да загладь свою вину… Помоги ему, если можешь…

Юноша, действительно, с такою силою и ловкостью боролся с волнами, что, несмотря на стремительность течения, он выплыл из воды почти напротив того места, откуда вошел в речку.

Между тем младший из незнакомцев бежал вдоль берега на помощь пловцу, а старший не спеша следовал за ним, рассуждая сам с собою: «Клянусь небом, он уже вылез из воды и схватился за палку! Если я не поспешу, он, пожалуй, отколотит моего приятеля за единственное доброе дело, которое он за всю свою жизнь намеревался сделать».

Такую развязку нетрудно было предвидеть, потому что отважный шотландец, в самом деле, набросился на младшего незнакомца с сердитым окриком:

— Ах, ты, собака! Отчего ты мне не ответил, когда я тебя спрашивал, можно ли пройти вброд? Подожди, негодяй, я тебя научу, как надо обходиться с чужестранцами!

С этими словами молодой человек взмахнул палкой и, перехватив ее посредине, угрожающе завертел ею в воздухе. Угроза эта заставила его противника, в свою очередь, взяться за меч. Но тут подоспел второй незнакомец. Чтобы предупредить драку, он, обратившись к молодому шотландцу, стал его упрекать за безрассудную поспешность, с которой тот бросился в воду, и за неуместную горячность, с какой он, не разобрав дела, накинулся на человека, спешившего к нему на помощь.

Выслушав это замечание от человека пожилого и по виду почтенного, юноша сейчас же опустил свое оружие. Он с достоинством ответил, что очень жалеет, если был к ним несправедлив; но и они, по его мнению, были неправы, заставив его рисковать жизнью, вместо того, чтобы предупредить его об опасности. А такой поступок не достоин ни честных людей, ни добрых христиан, ни, тем более, таких уважаемых граждан, какими они выглядят.

— Друг мой, — сказал старший из незнакомцев, — по твоей внешности и выговору я догадываюсь, что ты чужестранец, и, право, ты и сам мог бы сообразить, что нам не так-то легко тебя понимать, хоть ты и бойко болтаешь на чужом для тебя языке.

— Ладно, дядюшка, — ответил юноша. — Мне это купанье ничуть не повредило, и я охотно извиню вам, что вы были отчасти его причиной, если вы мне укажете местечко, где я мог бы обсушиться, потому что у меня на плечах единственное мое платье, и мне хотелось бы сохранить его в приличном виде.

— За кого же ты нас принимаешь, мой друг? — спросил незнакомец вместо ответа.

— За порядочных горожан, а за кого же еще? — ответил шотландец. — Или нет, постойте, я скажу точнее: вы, вероятно, меняла или хлебный торговец, а ваш друг — барышник или мясник.

— Не в бровь, а прямо в глаз, — заметил с улыбкой пожилой незнакомец. — Что правда, то правда. Я, действительно, по мере сил занимаюсь денежными и торговыми делами. А вот что до моего приятеля, то он по профессии и впрямь сродни мяснику. Оба мы рады тебе услужить, но только скажи нам сперва: кто ты, куда и за каким делом идешь. Нынче ведь по дорогам рыщет много всякого народа; среди него немало и пеших и конных бродяг, у которых за душой все, что угодно, кроме совести и чести.

Юноша окинул своего собеседника и его молчаливого спутника быстрым и проницательным взглядом, как бы желая убедиться, заслуживают ли они доверия.

Старший из двух незнакомцев, выделявшийся и наружностью и костюмом, смахивал больше всего на купца. Его камзол, панталоны и плащ из одноцветной темной материи были до нельзя потерты, и сметливый шотландец сейчас же сообразил, что такой костюм мог носить только либо крупный богач, либо отчаянный бедняк, вернее — первый. Узкий покрой его слишком короткого платья не был в то время в моде ни у дворян, ни у зажиточных горожан, носивших широкие камзолы длиною ниже колен.

В лице этого человека было что-то привлекательное и вместе с тем отталкивающее. В ею резких чертах, в его ввалившихся щеках и в глубоко сидевших, впалых глазах сквозили тонкое лукавство и затаенный юмор, не чуждый и нашему шотландцу. И в то же время его взгляд из-под густых нависших черных бровей производил зловещее впечатление. Быть может, впечатление это усиливалось благодаря плоской меховой шапке, плотно надвинутой на лоб и еще больше оттенявшей глаза; как бы то ни было, юношу поразил этот взгляд, плохо вязавшийся с общим обликом незнакомца, в котором не было ничего страшного.

Особенно обращала на себя внимание его шапка. Люди знатные украшали в то время обыкновенно свои головные уборы золотыми или серебряными пряжками; на шапке незнакомца не было никаких украшений, кроме самой жалкой оловянной бляхи с изображением какого-то святого.

Его друг, лет на десять его моложе, был человек приземистый и коренастый. Угрюмое лицо его, когда ему случалось улыбаться, озарялось злобной усмешкой, хотя надо сказать, что улыбался он редко, только в тех случаях, когда его старший товарищ обращался к нему с какими-то таинственными знаками. Он был вооружен мечом и кинжалом, а под его более чем скромной одеждой шотландец заметил тонкую кольчугу. В те времена, когда опасность грозила человеку на каждом шагу, кольчугу носили не только воины, ко и мирные граждане, профессия которых требовала частых отлучек из дому. Это обстоятельство еще больше утвердило юношу в мысли, что незнакомец был мясником, барышником или кем-нибудь в этом роде.

Конечно, молодому чужестранцу довольно было одного взгляда, чтобы сделать все эти наблюдения, на передачу которых мы потратили столько времени… Итак, после минутного молчания он ответил:

— Не знаю, с кем я имею честь говорить. Но кто бы вы ни были, я не стыжусь и не боюсь сказать вам, что я шотландец, младший сын в семье, и, по обычаю моих земляков, иду пытать счастья во Франции или какой-либо другой стране.

— Чудесный, что и говорить, обычай! Да и сам ты молодец хоть куда. В твои годы ты должен иметь успех не только у мужчин, но и у женщин… Кстати: я — купец, и мне нужен помощник. Что ты на это скажешь? Или, может быть, ты слишком благороден для такого низкого звания?

— Если вы делаете это предложение серьезно, в чем очень сомневаюсь, я должен вас поблагодарить и отказаться. Я, право, боюсь, что не смогу быть вам полезным.

— Еще бы! Держу пари, что ты искуснее стреляешь из лука, чем ведешь счета. Признайся, ведь ты лучше умеешь владеть мечом, чем пером?

— Я горец, а потому умею стрелять, — ответил юноша. — Но мне случалось жить и в монастыре, где монахи научили меня читать, писать и считать.

— Вот это великолепно! — воскликнул купец. — Право, ты чудесный парень!

— Смейтесь, если это вам нравится, — сказал шотландец, которому насмешливый тон нового знакомого, видимо, пришелся не по вкусу. — А мне некогда тут с вами болтать, когда вода бежит с меня в три ручья. Пойду поищу, где бы обсушиться.

В ответ на эти слова купец только расхохотался.

— Постой! — воскликнул он. — Недаром, видно, пословица говорит: «Горд, как шотландец». Полню сердиться, приятель. Я знаю твою родину и люблю ее, потому что мне не раз приходилось иметь дело с твоими земляками. Все вы — бедный, но честный народ… Пойдем-ка с нами в деревню: я угощу тебя завтраком и поднесу тебе стаканчик винца, чтобы вознаградить тебя за купанье… Это еще что такое? Охотничья перчатка? Разве ты не знаешь, что соколиная охота в королевских владениях запрещена?

— Не знал, но меня вразумил лесничий герцога Бургундского, — ответил юноша. — Только что, под самой Перонной, я спустил было своего сокола, но этот негодяй лесничий застрелил его из лука. А я-то так надеялся на мою птицу и нес ее с собой от самой Шотландии.

— Что же ты сделал с лесничим? — спросил купец.

— Я его прибил, — сказал юноша, потрясая своей палкой. — Я его поколотил так, как только может поколотить христианин христианина, не беря на свою душу смертного греха.

— А знаешь ли ты, что, попадись ты в руки герцогу Бургундскому, он велел бы вздернуть тебя на первом каштане?

— Как не знать! Говорят, он на эти дела так же скор, как и король французский. Но так как это случилось как раз возле Перонны, то я немедленно перемахнул через границу, и теперь ищи ветра в поле! Не будь этот герцог таким взбалмошным, я, может быть, и поступил бы к нему на службу.

— Герцог пожалеет, что потерял такого молодца, — сказал иронически купец, бросив украдкой быстрый взгляд на своего молчаливого друга. Тот ответил зловещей улыбкой, озарившей на мгновение его лицо, как промелькнувший метеор озаряет зимнее небо.

Молодой шотландец выпрямился и, надвинув решительным жестом свою шапочку на правое ухо, сердито сказал:

— Послушайте-ка, сэр[7]. Будьте осторожнее! Не то я сумею вам доказать, что прохаживаться на мой счет небезопасно. Я охотно стерплю шутку, а от старшего даже и выговор, если я его заслужил, но ни в коем случае не потерплю, чтобы со мной обращались, как с мальчишкой! У меня хватит силы, чтобы проучить вас обоих!

При этих словах старший из незнакомцев чуть не задохся от хохота, а товарищ его схватился за меч. Но шотландец ловким и сильным ударом по руке заставил его выпустить оружие, и эта выходка еще больше развеселила старого купца.

— Стой, храбрый шотландец, стой! — закричал он. — Успокойся хотя бы из любви к своей родине. Да и тебе, друг, советую не кипятиться. Ишь взбесился! Для купцов справедливость — первое дело! И к тому же, холодное купанье, которое он только что принял, вполне извиняет его ловкий и меткий удар… А теперь, приятель, слушай: довольно глупостей! — добавил он, обращаясь к шотландцу таким властным тоном, что тот невольно смутился. — Со мной шутки плохи, а с моего товарища хватит и того, что он получил. Как твое имя?

— На вежливость я готов отвечать учтивостью, — сказал юноша, — и, если вы не станете выводить меня из терпения своими насмешками, я буду относиться к вам с почтением, подобающим вашему возрасту. Во Франции и во Фландрии мне дали прозвище «Паж с бархатной сумкой» из-за мешочка, который я всегда ношу с собою. Но мое настоящее имя — Квентин Дорвард; так меня зовут на родине.

— Дорвард? Это дворянское имя? — спросил старик.

— Надеюсь, — ответил шотландец. — Его носили пятнадцать поколений моих предков. Это-то и заставляет меня избрать именно военную, а не какую-либо иную профессию.

— Настоящий шотландец! Много предков, много гордости и очень мало денег… Послушай, дружище, — продолжал старик, обращаясь к своему мрачному спутнику, — ступай-ка вперед да прикажи приготовить нам завтрак в Мюльберийской роще. Я уверен, что этот молодец окажет ему такую же честь, как голодная мышь хозяйскому сыру. А что касается цыгана… дай-ка, я шепну тебе на ухо два слова…

Выслушав своего товарища, мрачный незнакомец улыбнулся многозначительной и зловещей улыбкой и удалился ровным, крупным шагом. Старик же, обратившись к Дорварду, сказал:

— Пойдем-ка и мы помаленьку. Кстати, завернем по дороге в часовню святого Губерта и прослушаем обедню, потому что надо заботиться не только о потребностях тела, но и о спасении души.

Дорварду из вежливости ничего не оставалось, как согласиться на это предложение, хотя ему больше всего хотелось в ту минуту обсушиться и подкрепить свои силы.

Мрачный незнакомец скоро исчез из виду. Следуя за ним той же дорогой, старик и юноша вошли в густой лес, весь заросший мелким кустарником и перерезанный длинными и широкими тропами; по лесу небольшими стадами бродили олени, чувствовавшие себя здесь, по-видимому, в полной безопасности.

— Вы спрашивали меня, хороший ли я стрелок, — сказал шотландец. — Дайте мне лук и пару стрел, и и ручаюсь, что у вас к ужину будет славное жаркое.

— Потише, любезный друг! Советую тебе поостеречься. Мой товарищ — здешний надсмотрщик. На нем лежит надзор за дичью, а он очень строгий сторож.

— А все-таки он больше смахивает на мясника, чем на лесничего. Трудно поверить, чтобы человек с рожей висельника мог иметь что-нибудь общее с благородным искусством охоты.

— Это правда, мой друг: на первый взгляд физиономия моего приятеля не слишком-то привлекательна, но, однако, еще никто из тех, кто сводил с ним знакомство покороче, не жаловался на него.

Квентину Дорварду послышалась какая-то странная и неприятная нотка в тоне, каким были сказаны эти слова. Он быстро взглянул на собеседника, и в выражении его лица, в улыбке, в пронизывающем взгляде черных прищуренных глаз он уловил нечто такое, что еще более усилило в нем неприятное впечатление.

«Мне доводилось слышать о разбойниках, плутах и обманщиках, — подумал он. — Может быть, тот негодяй — убийца, и этот старый плут — его правая рука и приспешник? Надо держать ухо востро… Впрочем, что с меня взять? Разве пару добрых тумаков?»

Пока Дорвард был занят этими размышлениями, они вышли на прогалину, на которой кое-где росли большие старые деревья. Очищенная от мелкой заросли и хвороста просека была покрыта, точно ковром, свежей и густой травой, пышно разросшейся в тени каштанов, защищавших ее от лучей палящего южного солнца. Вокруг высились вековые буки и вязы, возносившие к синему небу свои гигантские зеленые купола. Посреди этих могучих исполинов, на самом открытом месте, невдалеке от быстрого ручья, стояла небольшая часовня простой, даже грубой архитектуры. Рядом лепилась убогая хижина — жилище отшельника, исполнявшего при часовне обязанности священника. В небольшой нише над сводчатой дверью виднелась маленькая статуя святого Губерта, покровителя охоты, изображенного с рогом через плечо и с двумя борзыми у ног.

Старик в сопровождении Дорварда направился прямо к часовне. В ту минуту, когда они к ней подходили, из хижины вышел отшельник в священническом облачении, — очевидно, чтобы служить обедню. При его приближении Дорвард, в знак почтения к его сану, отвесил низкий поклон, а его спутник, преклонив колено и приняв благословение отшельника, медленным шагом последовал за ним в часовню.

Внутри часовни стены были увешаны шкурами всевозможных животных; из таких же мехов была и завеса у алтаря. Стенную живопись заменяли охотничьи рога, колчаны и самострелы, развешанные вперемежку с головами оленей, волков и других зверей. Самую службу тоже можно было назвать «охотничьей»: так она была сокращена в угоду знатным барам, которые обычно нетерпеливо ждали ее конца, чтобы предаться своей излюбленной забаве.

Пока шла обедня, спутник Дорварда был, казалось, всецело поглощен молитвой; сам же Дорвард, не особенно склонный к религиозным мыслям, не переставал упрекать себя за то, что осмелился оскорбить низкими подозрениями такого благородного и набожного человека.

Когда служба кончилась, незнакомец вышел с Дорвардом из часовни и, обратившись к нему, сказал:

— Теперь нам два шага до деревни, где ты с чистой совестью сможешь, наконец, подкрепиться. Следуй за мной!

Свернув направо по тропинке, которая отлого поднималась в гору, он посоветовал своему спутнику быть осторожнее: ни под каким видом не сворачивать с дороги и держаться ее середины. Любопытство Дорварда было задето, и он захотел узнать, чем вызвана такая исключительная предосторожность.

— Видишь ли, друг мой, мы находимся теперь в королевских владениях, — ответил незнакомец, — и ходить здесь — совсем не то, что бродить в ваших диких горах. Здесь каждая пядь земли, за исключением тропинки, по которой мы с тобой идем, грозит опасностями и почти непроходима. Тут расставлены на каждом шагу ловушки и капканы, которые так же верно подрезывают ноги неосторожному путнику, как кривой нож садовника — ветви боярышника. Здесь есть такие ловушки, которые в один миг пригвоздят тебя к земле; здесь водятся и капканы, могущие тебя заживо схоронить. Словом, мы в самой гуще королевских владений, и сейчас ты увидишь замок.

— Будь я королем Франции, я не стал бы окружать себя ни ловушками, ни капканами, а постарался бы так управлять своим государством, чтобы никто не осмелился приблизиться ко мне с дурным умыслом. Тем же, кто приходил бы в мои владения с дружескими и миролюбивыми чувствами, я был бы всегда рад, потому что, по-моему, чем больше друзей, тем лучше.

Спутник Дорварда оглянулся кругом с притворным испугом:

— Потише, потише, Паж с бархатной сумкой! Я забыл тебя предупредить о другой опасности, которой ты здесь подвергаешься на каждом шагу: у каждого листочка в этом лесу есть уши, и каждое твое слово будет передано королю.

— Что за беда! — ответил Квентин Дорвард. — Не даром же я шотландец: я всегда смело скажу, что думаю, даже в глаза самому королю Людовику. Что же касается ушей, о которых вы говорите, я хотел бы их видеть, чтоб отрубить их моим охотничьим ножом.