День святого Иакова

1985

– Но я не понимаю, – говорит Татьяна, глядя на закрытый ресторан. – Это же был бы один из самых прибыльных вечеров за весь год!

О господи, помолчи, тебя могут услышать.

Святой как раз достиг начала Харбор-стрит. Мерседес видит голову статуи, покачивающуюся над толпой. Ее несут в высоко поднятом паланкине из оливкового дерева шестеро самых крепких мужчин острова. Улицы забиты молящимися женщинами и прижимающими к груди шляпы мужчинами, а Татьяна трещит, как сорока на вечеринке.

– Сегодня священный день, – отвечает Мерседес. – А в священные день мы не торговать. Вы в Англия в такие работать?

Татьяна пожимает плечами, будто это правило кажется ей абсурдным.

– Кроме того, мы закрываемся воскресенья. Поэтому мы и познакомиться.

– Да? – спрашивает Татьяна и тут же продолжает: – Это странно. Казалось бы, уж для ресторанов Бог бы сделал исключение. То есть большинству бы хотелось выйти куда-нибудь покушать в выходной.

«Ты и правда идиотка, – думает Мерседес, искоса поглядывая на нее. – Удивительно, как за одну неделю из богини можно превратиться в полную lilu».

– Это не выходной. Это священный день. Если выходишь, то только в церковь.

– Значит, мы идем в церковь?

– Si, jala.

– А-а.

– Тебе надо прикрыть… плечи, – говорит Мерседес.

И грудь, хочется добавить ей, но она не знает, как это будет по-английски. Лишь надеется, что если Татьяна закроет плечи, то материал скроет и остальное. Хорошо хоть, что сегодня она не в прозрачном платье. И на ней именно платье, а не брюки или шорты.

– Почему это?

– Уважение.

Татьяна таращит на нее глаза.

– Можно взять у мамы шаль, – продолжает Мерседес, – у нее много.

– Надеюсь, она из натуральной ткани, – отвечает Татьяна, – а то на все искусственное у меня аллергия. Мне даже лифчики приходится носить из хлопка.

Кто бы сомневался. Список всего, на что у Татьяны аллергия, растет изо дня в день. Ей вредны любые консерванты, большая часть углеводов, кожзам, корнеплоды, потроха, пластиковые сиденья для унитаза, мороженый горошек, украшения не из золота и даже табачный дым где-то вдалеке. Должно быть, очень неудобно жить с аллергией на все дешевое.

– Бедняжка, – сдержанно произносит Мерседес и поворачивается посмотреть, как несут святого.

Церемонию возглавляет стайка оборванных ребятишек с измазанными ваксой лицами. Ребятишки пятятся и периодически драматично припадают к земле, закрывая лицо руками, пока святой Иаков напирает на них. Сразу за статуей шествует чопорный отряд solteronas. В свой ежегодный день славы они одеты во все белое и с праведным гневом сжимают в руках сельскохозяйственные орудия. Позади solteronas – смертные женщины. Все женщины. Они пришли с гор, с виноградников и вливаются в хвост процессии. Крепкие и хрупкие, прабабушки и маленькие девочки, едва научившиеся читать. Все до единой. Не явиться на праздник святого Иакова – это трусость, предательство. А может, и признак вины.

– У нас дома это назвали бы расизмом, – громко говорит Татьяна, глядя на мальчишек с черными лицами. – В Великобритании такое давным-давно бы запретили.

Мерседес с трудом удерживается от вздоха.

– Он выгнать из Ла Кастелланы мавр и стать наш покровитель.

– Ну хоть не змей, – говорит Татьяна.

Мерседес понятия не имеет, что она имеет в виду. Она гордится своей культурой, несмотря на страх, который приносит этот день. И то, что представительница авангарда завоевателей не знает ничего об истории острова, вызывает у Мерседес желание просветить ее.

– Изгнать мавров из Иберийского полуострова, – продолжает она, намеренно не обращая внимания, что ее перебили, – он пришел сюда и спас нас. С его прихода – никаких больше захватчиков. Его милостью, grazia nobile.

С этими словами она быстро крестится, выражая свою благодарность.

– Смотри! – кричит Татьяна. – Это же Джанкарло!

Дюжина пар глаз смотрит в их сторону. Мерседес ежится от страха. Оттого что кто-то осмелился на публике так непочтительно высказаться об их герцоге, хочется закрыть руками лицо. Особенно сегодня, когда он шествует с тысячелетним палашом, тем самым, которым его предок убил сотни захватчиков, – держа его перед собой на вытянутых руках. Молчи. Ради бога, молчи. Я этого не вынесу.

Она пытается немного отойти от своей нанимательницы хоть на какое-то расстояние, но та как приклеилась.

– Хочу пить! Я все равно думаю, что в такой день на закусках и напитках можно было бы озолотиться! – продолжает она таким громким голосом, что заглушает молитвы. – Уличная еда. За ней будущее, уверяю. Я ничего другого и не ем на Самуи[18], когда бываю там.

Мерседес скрежещет зубами и думает: «Может, ее жалобы – это мое наказание? Им же конца-края нет. У меня болят ноги. Как же сегодня жарко. Еще долго? Сколько длится служба? Ах, эти булыжники на мостовой! Ходить по ним в шлепках просто ужасно!»

В этот момент они проходят мимо «Принцессы Татьяны». С кормовой палубы за ними наблюдает Мэтью Мид со стаканом чего-то прохладительного.

– Моя мама идет пешком прямо из церкви, – произносит Мерседес. – Все не так плохо.

– Может, я сбегаю на яхту и принесу попить?

– Нет, – твердо отвечает Мерседес, – процессию покидать нельзя. Таковы правила.

Когда они проходят мимо конторы начальника порта, на улицу выходит ее отец и несколько мужчин вместе с ним, чтобы посмотреть на процессию. Они нетвердо стоят на ногах, хотя и пытаются это скрыть. Из уважения к святому они вышли без бокалов, но только дурак может подумать, что те не остались стоять на столах внутри.

Если бы не женщины, великие традиции Кастелланы благополучно почили бы с миром много поколений назад. Сама мысль обо всех этих достойных матерях, сестрах и дочерях, хранящих историю и передающих ее от поколения к поколению, наполняет Мерседес странной, озлобленной гордостью. «Поэтому мы и празднуем этот день, – думает она. – Чтобы отметить женский героизм, равно как и вспомнить судьбу тех, кто отказался выполнять свой долг».

Ее отец, глядя на нее, играет бровями, но она лишь вскидывает подбородок, не обращая на него внимания.

– Так вот везде? – спрашивает она Татьяну, кивая в сторону мужчин.

– Что ты имеешь в виду?

– Женщины взваливают на себя все дела, пока мужчины пьют граппу.

– Боже мой, конечно, да! – хохочет подруга. – У девочек типа меня еще есть выбор, но в основном все именно так.

– Выбор?

– Деньги, – самодовольно поясняет Татьяна, – дают возможность выбора. В принципе, я могу быть кем захочу. Жить где угодно и заниматься всем, что взбредет в голову.

– Но почему-то решила остановиться на Ла Кастеллане! – насмешливо произносит за их спиной Паулина Марино. – Как чудесно!

Мерседес скользит взглядом поверх головы Татьяны, смотрит в глаза Паулине, и несколько мгновений они ведут безмолвный диалог. «Что ты делаешь, Мерседес Делиа?» – «Не осуждай меня, не осуждай». – «Но ты же не станешь важничать, правда?» – «Нет, даже не думай, я кастелланка до мозга костей». – «Ты же не хочешь привлечь к себе внимание solteronas. Твоя сестра уже привлекает слишком много внимания. Подумай о матери. О стыде». – «Прошу тебя, не надо ничего говорить. Это не моя вина, и если бы ты знала, то не стала бы меня обвинять».

Паулина втягивает воздух через зубы и отворачивается.

На рыночной площади из боковой улочки выскальзывает Донателла и вливается в их ряды. Она хихикает и очень довольна. Озорница, показывающая язык правилам.

– Маме не говори, – шепчет она.

– Где ты была?

– У Аны Софии. Мы прятались в ее комнате. Мама заметила, что меня нет? Ты же не скажешь ей, правда?

Зрачки у нее расширены, от нее немного пахнет спиртным.

– Ты что, пила? – шипит Мерседес.

Донателла в ответ изображает улыбку Моны Лизы.

– Я тебе не верю, – сердито шепчет Мерседес, а Донателла снова усмехается.

На ее ногтях лак. Всего-то бледно-розовый, близкий к натуральному, но младшая сестра в ужасе. Намазюкаться в такой день! Татьяну solteronas, может, и оставят в покое, но если увидят ногти Донателлы, когда они подойдут к церкви…

Татьяна как ни в чем не бывало опять начинает:

– Но почему здесь одни только женщины?

– Ты что, не знаешь? – говорит Донателла.

– А, привет. Откуда ты взялась?

– О чем это ты? – отвечает та, старательно подавляя очередной смешок. – Я здесь с самого начала. Хочешь узнать, почему здесь только женщины? Да потому что это они помогли святому Иакову. Мы поубивали врагов вилами и плугами! – Она тычет в воздух воображаемыми вилами.

– А еще, – добавляет Мерседес, со всей серьезностью относясь к легенде о святом Иакове, – мы храним свою культуру.

И с мольбой смотрит на сестру, знающую английский гораздо лучше нее – благодаря не только школьным урокам, но и журналам, которые ей так нравятся.

– Да, – поддерживает ее Донателла. – Придя сюда, мавры увозили все, что могли. Золото, серебро, церковную утварь. В Африку. Чтобы переплавить и отлить своих языческих идолов. Даже витражные окна. Совершили набег на замок и забрали все имущество герцога.

– Только храбрость его не смогли с собой унести, – говорит Мерседес. – И любовь к своему народу.

Они пересказывают легенду, которую после того памятного сражения любой ребенок знает назубок.

– Захватчики сожгли все картины, – продолжает сестра, – святые и герцоги с их герцогинями сгорели, пепел бросили в море.

К ним опять присоединяется Паулина, внезапно вновь лучась дружелюбием.

– Разрушили даже статуи римских богов и императоров, – добавляет Донателла, – которые когда-то стояли в храме. Говорят, что, если нырнуть достаточно глубоко, их и сейчас можно увидеть на дне океана.

– В самом деле? – спрашивает Татьяна. – А какому же богу они поклонялись?

Паулина подносит к губам палец, призывая ее замолчать, и отвечает:

– Мы не произносим его имени.

– А как насчет этой jala, что вы постоянно говорите? – все тем же громким, уверенным голосом спрашивает Татьяна. – Наверняка это…

Вокруг них звучат проклятия. Женщины крестятся и целуют медальоны.

– Мерседес Делиа, – рявкает прачка, которая стирает скатерти для «Ре дель Пеше», – если ты не угомонишь эту девчонку, тебе придется ее отсюда увести.

– И что она вообще здесь делает? – бормочет другая. – Это не… espetacula turistija.

– Простите нас, простите, – извиняется Мерседес.

– Я же только… – начинает Татьяна, но Донателла тут же ее перебивает, не давая говорить дальше:

– Итак, о чем мы. Но заполучить все они не смогли. Даже половины. Потому что, пока мужчины болтали и наливались граппой, женщины тайком уносили все, что только могли. Под юбками. В корзинах для белья.

– В тележках, на которых развозят корм скоту, – добавляет Мерседес.

– И в детских кроватках тоже, – вставляет слово Паулина.

– И прятали так хорошо, что мавры так ничего и не нашли. Закапывали в полях, замуровывали в стенных нишах, хранили в тайниках под яслями для коров. И каждое поколение шепотом передавало тайну спрятанных сокровищ. От матери к дочери, от матери к дочери.

Ларисса подходит сзади, протолкнувшись сквозь толпу. Многозначительно смотрит на Донателлу. «Я знаю, что у тебя на уме, дорогуша, – говорит ее взгляд. – Не думай, что я не заметила».

– Потому что мужчинам верить нельзя, – продолжает Донателла, делая вид, что не понимает, к чему этот взгляд. – А когда пришел Сантьяго и освободил нас, прапраправнучки открыли тайники и вернули иконы в церковь.

– А портреты предков вернулись в замок, – добавляет Паулина.

– А чаша для причастий заняла положенное ей место на алтаре. Так была спасена от мавров история Ла Кастелланы.

– И сделали это женщины, – гордо заключает Мерседес. – Вот почему у нас сегодня festa.

Татьяна наконец умолкает. «Она понимает, – думает ее новая подруга. – Наконец до нее дошло. Наша благородная история. То, почему мы особенные».

– Но не все женщины, не так ли, девочки? – говорит Паулина, тоже впитавшая легенду Кастелланы с молоком матери.

– Не все! – возносится хор голосов, а женщины начинают демонстративно плеваться и утирать губы.

– Нашлись и такие, кто сотрудничал с врагом, – продолжает Донателла, – женщины без стыда и гордости, которые укладывались с этими язычниками в постель. Puta.

– Puta, – доносится со всех сторон шепот. – Puta.

– Вы слишком… – начинает Татьяна, но все же решает не продолжать.

– Они бесчестили своих отцов. А некоторые – даже и мужей. Сбегали с супружеских лож и спали с врагом.

И вновь вокруг плюются.

– Знаешь, что они тогда сделали? – спрашивает Донателла. – Наши предки.

Татьяна качает головой.

– Составили список. Всех женщин. Всех, кто предал нас, кто разбавил кастелланскую кровь чужой. И после битвы, когда мавры бежали к себе домой через океан, а Сантьяго вернулся в Андалусию, люди пошли от дома к дому, выволокли их на улицу, и притащили в церковь, превращенную маврами в мечеть, поставили на колени и заставили сознаться в совершенных ими грехах. Побрили им головы и заставили вымаливать прощение.

– Что… – ахает Татьяна, непроизвольно поднося руку к волосам.

– И хотя Бог прощает все грехи, народ Ла Кастелланы не мог их простить. Потому, когда эти женщины вверили Господу свои души, их всех отвели на скалу и по одной сбросили в Грот сирен, пока они умоляли сохранить им жизнь.

– Да ты что… – говорит Татьяна, которую рассказ наконец впечатлил.

Мерседес кивает.

– Чистая правда. Легенда гласит, что после смерти они превратились в русалок. И с тех пор охраняют наше море. От захватчиков.

– Во искупление грехов, – добавляет Паулина.

– И если во время прилива подойти к пещере, – говорит Донателла, – можно услышать, как они молят о прощении.

– Oao! – произносит первое в своей жизни кастелланское слово Татьяна.

Когда процессия выходит на Пласа Иглесиа, общее настроение мрачнеет. Пошатываясь от усталости, ризничие вносят святого в церковь. Как только он скрывается в притворе, solteronas занимают свои места, парами выстраиваясь у обитых железом массивных дверей. Руки засунуты глубоко в карманы белых передников. Мстительные взгляды.

«Сколько же в них могущества, – думает Мерседес. – Оно заявляет о себе только раз в году, но этот день порабощает всех нас. Им известно все. Эти их глаза-бусинки, буравящие тебя насквозь. Неудивительно, что мы все так милы с ними. Приносим им выпечку, приветствуем раболепными улыбками, даем скидки на рынке. Ведь почем знать? Может, однажды тебя осудят, так как ты не выказывал должного уважения. И что может стать поводом наябедничать на тебя. В каком-то смысле они делают нас более цивилизованными. На этом крохотном островке невозможно сбежать от обиды или зависти. Лучше никого не провоцировать».

Они выстраиваются плотным строем по всему периметру и ждут своей очереди.

Мужчинам все и всегда сходит с рук. Любовник, виновный в прошлогоднем наказании, как ни в чем не бывало продолжил посещать бар, в то время как та, что стала из-за него sirena, спряталась ото всех, наглухо заперев ставни. И, по словам Феликса Марино, даже при появлении мужа-рогоносца любовник никуда не ушел, продолжил потягивать пивко с таким видом, будто ему абсолютно нечего скрывать. Что касается женщин, то над всей жизнью каждой из них довлеет перспектива этого единственного дня. Принимая в течение года то или иное решение, ты волей-неволей думаешь, что же скажут solteronas.

Теперь они все молчат. Даже Татьяне нечего сказать.

На церковной колокольне, когда-то служившей минаретом, звонит колокол.

Толпа замирает. Затем, одна за одной, старухи выходят и шаркающей походкой поднимаются по лестнице, смиренно склонив головы перед Господом и их судьями.

– Не знаю, почему эти-то изображают такую вселенскую тревогу, – тихо произносит Ларисса. – С XVII века не было ни одной sirena за пятьдесят.

– Или уродины, – с улыбкой говорит Донателла, бросив взгляд через плечо.

К ним поворачиваются, шикают. Они смолкают. Но Мерседес видит, что Ларисса пытается сдержать улыбку.

– Господи, и долго еще? – бормочет Татьяна. – У меня ноги отваливаются.

«Вот и сидела бы на своей яхте, – мстительно думает Мерседес. – Сама ведь напросилась с нами идти».

Одна за другой. Солнце наконец ушло с площади, но зной уже сделал свое дело. У Мерседес пересохло во рту, от напряженного ожидания ноет шея, порождая в голове знакомую резкую боль. Как только зайдешь в церковь, можно будет выпить воды. Но до тех пор все должны сохранять чистоту.

Белые одеяния на ступенях слегка колышутся. Руки в глубоких карманах передников сжимают их содержимое. «Начинается», – думает Мерседес и по наэлектризованному возбуждению толпы понимает, что остальные это тоже ощутили. Она встает на цыпочки, стараясь разглядеть, что творится в начале очереди, но видит только затылки тех, кто выше ее. «Ненавижу быть двенадцатилетней, – думает она. – Я только и делаю, что жду».

На лицах solteronas застывает суровое выражение. «Интересно, такими жестокими их сделала жизнь? Или Бог специально обрек их на одиночество, потому что они такие, какие есть?»

У тех, кто сейчас впереди, наверняка голова идет кругом. Они все различают знаки. И знают, что la sirena стоит рядом с ними. Можно ли быть до конца уверенной, что в этом году ты сама не станешь la sirena?

И вот они идут. Жена мясника. Школьная учительница. Жена молочника, шестеро дочерей которого то и дело ходят в синяках только оттого, что не родились мальчиками. Мария, заменившая на лето Мерседес в «Ре дель Пеше». Мария, семья которой из поколения в поколение убирается в замке. Еще одна Мария, торгующая суппозиториями в сверкающей новой аптеке. Так много Марий. И каждая из них, суетливо ссутулившись, благополучно проходит сквозь строй и скрывается в темном прохладном убежище церкви. Толпа колышется и вздыхает, в такт растущему и спадающему напряжению, похожему на волны океана.

Татьяна что-то говорит, и Мерседес поворачивается, чтобы шикнуть на нее. И когда коллективный вздох толпы вместе с рукой Лариссы, взлетевшей к ее рту, возвещает о начале посрамления, в воздухе уже мелькают изношенные кожаные плети, до этого прятавшиеся в карманах белых передников. Выбивают грех из грешницы.

«Кто это? Кто?»

Их цель скрыта маревом хлещущей белизны. Слышится яростный удар плети по человеческой плоти.

«Слава богу, это не я, – думает Мерседес. – Господи, не допусти, чтобы жребий когда-то пал на меня. Прошу тебя, избавь меня в жизни от соблазна».

Белая стена расступается, и по ступеням церкви под ударами пинков скатывается женщина с залитым кровью лицом.

«Как же я это ненавижу, – размышляет Мерседес. – Ненавижу. Что женщины поступают так с другими женщинами».

– О боже, – слышится чей-то голос, – это же Камилла.

– Гарсия?

– Да.

– Но что она сделала? В чем ее вина?

– Откуда ж мне знать!

– Но что-то натворила точно. Она вроде собиралась осенью замуж, нет?

– В таком случае ей повезло, что на свадьбе она будет в фате.

– Ага, если он после сегодняшнего не передумает на ней жениться.

Камилла Гарсия, их портниха, без сил лежит у подножия лестницы, теперь навсегда лишенная милости Господа и ее соседей.

Solteronas прячут свои плети и сопровождают друг друга на святое причастие. Улыбаются. Они довольны. Ведь сегодня их день.

Теперь можно не бояться. До следующего года.

– И что теперь? – вдруг спрашивает Татьяна.

Повернувшись к ней, Мерседес видит, что она не потрясена, а взволнована. Глаза горят, на губах играет странная открытая улыбка.

– Она пойдет домой, – отвечает Паулина.

– Одна, – добавляет Ларисса.

– А если не сможет?

– Сможет, – говорит Паулина, – рано или поздно все могут. У них нет выбора.

И переступает через ноги избитой женщины, торопясь оказаться в церкви и сделать глоток холодной воды.

Когда ей было шесть, Мерседес видела, как sirena на ощупь возвращалась домой. Прохожие, встречавшие ее на Виа дель Сирокко по пути на торжество, переходили на другую сторону дороги, потому как опозоренной нужно показать, что ее презирают. Туфли свои она где-то давно потеряла и теперь только прижимала к груди изодранный лиф праздничного платья, чтобы прикрыть срам. Лицо ее настолько распухло, что Мерседес даже не могла узнать, кто она. Только видела, что она была вся черная и липкая, вывалянная в куриных перьях, от нее пахло гнилыми овощами и тухлыми яйцами, которыми по пути домой ее забросали самые набожные, твердо давая понять, что никогда не простят ей грех. Ведь какой праздник без того, чтобы забросать женщину зловонными рыбьими потрохами.

– Пора, все проходят внутрь, – говорит Ларисса, подталкивая своих подопечных к двери церкви.

– А как же мужчины?.. – спрашивает Татьяна.

– Прекрати! – рявкает Паулина. – Дело сделано. Ничего с ней не будет, посидит немного дома, подлечится, а когда выйдет на улицу, все уже и думать про это забудут. К следующему году она и сама забудет.

У Мерседес на этот счет большие сомнения. Тут маленький остров, и она не раз проходила мимо бывших sirenas. Никто из них не выглядел так, будто вычеркнул случившееся из памяти. Даже уже состарившиеся. Легко понять, что их сломили навсегда, – достаточно один-единственный раз посмотреть им в глаза.