Я выхожу из ванной и сразу звоню первой скрипке, чтобы сообщить, что вернулась из Берлина.

– Ты была в Берлине? – спрашивает она.

После краткой паузы – деликатнейшей из цезур – она добавляет:

– Как съездила?

Я испытываю такое облегчение. Я волновалась, что ей мог не понравиться мой отъезд без предупреждения. Да, я и правда пропустила несколько репетиций, а концертный сезон не за горами, но, кажется, она все понимает. Наш разговор с первой минуты зазвучал очень гармонично. У меня возникает ощущение, что сегодня мы прекрасно ладим, но коллега вдруг прерывает меня и говорит:

– Тайни, честно говоря, ты так долго не давала о себе знать, что мы пригласили репетировать другую виолончелистку.

Я ничего не отвечаю. Я потрясена.

– У нас не было выбора, – говорит первая скрипка. – Концертный сезон на носу. Сама знаешь, что это значит.

– Я беременна ребенком-совой, – произношу я.

Я говорю это, чтобы вызвать в ней жалость, чтобы она снова приняла меня в оркестр, как я того заслуживаю, но моя стратегия имеет обратный эффект. Прямо через провода до меня долетают ее нестройные мысли. Она на полной громкости думает о том, что раз я беременна ребенком-совой, то у меня может помутиться разум, в музыку проникнут беспорядочные шумы, я не смогу прийти в форму до начала концертного сезона. Но она слишком добра, чтобы сказать мне такое. Вместо этого она спокойно говорит: «Я очень рада это слышать, Тайни. Если ты обещаешь, что отныне мы сможем рассчитывать на тебя и что ты будешь стараться изо всех сил, тогда я сейчас же позвоню нашей новой виолончелистке. Скажу ей, что сегодня мы репетируем с тобой. Это то, что я могу пообещать со своей стороны. Приезжай сегодня после обеда. А дальше будет видно».

В ее голосе звучат испытательные нотки.

– Я приеду, – говорю я.

На репетиции я сразу понимаю: первая скрипка уже сообщила всем остальным о том, что я в положении. Все три коллеги по оркестру то и дело бросают взгляды на мой живот и неодобрительно причмокивают губами. Они думают: «Как она может брать на себя профессиональные обязательства, будучи беременной ребенком-совой?» А еще: «Что, если ребенок-сова поставит жирный крест на наших весенних гастролях?» А также: «Не пора ли нам нанять адвоката, чтобы расторгнуть с ней контракт?» Начинаем мы, разумеется, с Моцарта, потому что на последней репетиции он давался мне с трудом. Я чувствую, что они с напряжением ждут, как из-под моего смычка понесутся какие-нибудь экзотические звуки, не прописанные в партитуре. Однако их волнения напрасны, потому что не успеваем мы сыграть и первые десять нот, как совенок заплывает мне в пальцы и те мгновенно распухают.

Я не могу прижать струны к грифу.

Малейшее давление вызывает кровавые волдыри.

Я больше не могу держать смычок.

Во всем виноват совенок внутри меня.

– Боже, выглядит совсем плохо, – говорит альтистка.

– Серьезная проблема, – говорит первая скрипка. – Дай рукам отдохнуть. Иди домой, Тайни. Твоим пальцам явно нужен отдых. Дальше мы как-нибудь без тебя.

Вторая скрипка, поджав губы, изучает ноты.

– Дайте мне пару минут, – говорю я. – Это какая-то реакция. Сейчас все пройдет.

Первая скрипка смотрит в телефон. Не сомневаюсь: она ищет в телефонной книжке номер виолончелистки на замену.

Вторая скрипка продолжает изучать ноты.

Щеки альтистки заливает румянец жалости.

Я укладываю виолончель в футляр и застегиваю его.

– Наверное, я пойду, дам рукам отдохнуть, – говорю я.

– Береги себя, – говорит вторая скрипка.

– Может быть, это и к лучшему, – говорит первая скрипка.

Альтистка печально вздыхает в знак поддержки.

– Пока-пока, – говорит она.

Как только я, шаркая, выхожу в коридор, они втроем начинают играть какое-то новое произведение. Откладывают в сторону музыку для квартета и пылко набрасываются на произведение, в котором нет места виолончели. Это знаменитые «Миниатюры» Дворжака для альта и двух скрипок. Музыка дразнит меня, гонит по длинному коридору и выталкивает в большой мир.

Я снова сажусь в свою маленькую машинку и еду домой.

«Ничего, ничего страшного, – говорит внутри меня совенок. – Я все, что тебе нужно в жизни».

Той ночью я резко просыпаюсь, когда совенок снимается с якоря и пускается в плаванье внутри меня, ловко орудуя мускулистым телом. Сейчас она переживает ранний кембрийский период, но ее уже, без сомнений, можно отнести к типу хордовых. У нее сильные плавники. Пока это скорее рыбка, чем птичка. Она бросается исследовать мир внутри меня с поистине эпическим размахом. Когда совенок заплывает мне за глазные яблоки и приказывает открыть глаза, я обнаруживаю, что мы с ней способны видеть в темноте. Вместо черного вакуума я вижу фотоны, которые по спирали разлетаются во всех направлениях, и совенок визжит от восторга, и я вместе с ней.

– Цок, глок-глок-глок! – хрипло кудахчем мы.

– Что? Что случилось? – в тревоге спрашивает муж, переворачиваясь во сне на спину. Почему сон так похож на смерть? Муж лежит словно восковой. Внезапно мне становится страшно, что я каким-то образом потеряю мужа, а если это произойдет, что же тогда будет со мной? И я целую его в губы снова и снова, пока он не открывает глаза и не улыбается.

– Что такое?

– Я почувствовала шевеления.

И он забывает о моих пикантных выделениях и заключает меня в объятия, а потом кладет теплую руку мне на живот и, почувствовав под ладонью движение, словно виляние рыбного хвостика, без малейшего смущения начинает плакать. Я обнимаю его. Мы оба плачем, но по разным причинам.

К утру малышка-сова так тонко сонастроилась с миром, что чует замороженную куриную печень, спрятанную в морозилке. Она реагирует очень бурно, и мне не остается ничего другого, как открыть морозилку и достать печень. Когда мы набрасываемся на нее, совенок внутри меня поднимает голову и трепещет едва проклюнувшимися крылышками, будто хочет сказать: «Ешь, милая мамочка, и строй для меня гнездо!» Кусочки печени оттаивают у меня во рту. Я глотаю их и чувствую, как печень проскальзывает вниз по пищеводу. Назад дороги нет. Я связана с этим ребенком, как связана со стучащим сердцем у себя в груди.

В тот же день я копаю червяков в саду и смотрю, как они извиваются у меня на ладони. Я слышу, что в доме звонит телефон, и не подхожу.

Ко второй половине дня совенок убеждает меня связаться с учениками и одному за одним отменить урок. Потом я звоню партнершам по струнному квартету: сначала второй скрипке, потом альтистке и в последнюю очередь первой скрипке. Я сообщаю им, что какое-то время не смогу посещать репетиции, и даю им благословение на вызов временной виолончелистки.

– Ой, мне очень жаль это слышать, – по очереди говорят они.

Совенок возражает против слова «временной».

Когда звонить больше некому, совенок начинает без зазрения совести шарить по моему пищеварительному тракту.

Часы и дни пролетают сплошной чередой, пока не наступает срок пройти ультразвуковое исследование. Врач намазывает мне живот гелем и поворачивает монитор так, чтобы нам с мужем было хорошо видно зародыш совы на экране. Потом она прислоняет к моему густо намазанному животу датчик. Мужа переполняют сложные эмоции. Он до боли сжимает мне руку. Я впервые вижу совенка внутри себя. Он открывает клювик и заслоняет ушки крошечными кривыми лапками.

– Ребенок в пределах нормы, – говорит доктор.

– По-моему, совенку не нравятся ультразвуковые волны, – говорю я.

Твои крошечные лапки прижаты к голове, маленький ротик открыт.

– Прекратите немедленно, – говорю я. – Вы делаете ему больно.

– Исследования показывают, что УЗИ не причиняет плоду долгосрочного ущерба, – говорит доктор. – Вы принимаете за сигналы боли совершенно естественные внутриутробные движения плода.

Она перемещает датчик с нажимом, скользит им по покрытому гелем животу.

Ты подгибаешь коготки.

Из открытого клюва вырывается крик.

– Вы делаете совенку больно! – ору я. – Перестаньте!

Врач убирает датчик с живота.

Она смотрит на меня добрыми и терпеливыми глазами бассет-хаунда.

– Что ты несешь? – говорит мой муж. – Совенок! Я думал, ты оставила эти глупости! У жены такое случается, доктор. Она поддается панике. Ей кажется, наш ребенок родится психически или физически неполноценным.

– Мы предпочитаем использовать более корректную терминологию: ребенок с ограниченными возможностями здоровья и ребенок с ментальными или интеллектуальными нарушениями, – говорит доктор и поворачивается ко мне. – Мамочка, мы взяли у вас все анализы и произвели полное внутриутробное исследование плода. Ваши страхи совершенно нормальны, но вам не о чем волноваться.

– Все так называемые рекомендованные внутриутробные исследования ошибаются более чем в половине случаев, – говорю я. – Я читала в одном журнале. Кроме того, вы обследовали не то. Вы ни разу не предложили мне ни одного анализа, необходимого ребенку-сове.

Мне казалось, я начисто лишила ее аргументов, но она продолжает бубнить свое, как будто я вообще ничего не сказала.

– Беременность – это особенное время в жизни каждой женщины, – говорит она. – Бояться совершенно естественно. Мы почти закончили. Дайте мне пару секунд. Для здоровья вашего ребенка важно, чтобы мы завершили процедуру.

Она уверенно прижимает датчик УЗИ к моему намазанному гелем животу. Она перечисляет ярко выраженные черты твоего укладывающегося в понятие нормы организма. Вскоре я перестаю следить за ее бла-бла-бла, совенок, потому что рассматриваю тебя на экране. Я наблюдаю, как ты защипываешь клювиком стенку матки. Наблюдаю, как ты яростно трясешь головкой, зажав клювом мою плоть, как будто испытываешь такую боль, что вот-вот готова с силой вырваться на свободу.

– Господи, как это прекрасно, – говорит муж. У него перехватывает дыхание. Он покрывает меня поцелуями.

Той ночью я просыпаюсь, а в глазах стоит луна. Пожалуй, можно и посмотреть на нее. Что, если мне еще не скоро удастся проспать до утра без пробуждений? Муж, как обычно, крепко спит, лежа на спине рядом со мной. В лунном свете его кожа переливается серебром, на лице выражение восторга. Сейчас он выглядит так же молодо, как тогда, когда я потерялась, а он впервые меня нашел. Муж по-прежнему считает меня женщиной, которая постоянно нуждается в его защите и совете. Меня это не обижает. Я влюблена в свою привычку к его любви и верности. Мне хочется разбудить мужа и рассказать, как сильно я его люблю и за что, но у него такое умиротворенное лицо, что я решаю оставить его в экстазе сна. Вместо этого я встаю, иду в кухню, где завариваю себе чай из стеблей. Мне говорили, что он обладает особыми свойствами. Помогает сомневающимся мамам принять свою судьбу.

Чтобы отпраздновать еще одну неизбежную смену времен года, бледная нордическая семья моего мужа собирается на ежегодное Застолье по случаю Дня благодарения. В этот день в Калифорнийской долине проходит большая ярмарка. На улице так тепло, что мой муж и его братья стянули футболки и кинулись по традиции озлобленно играть в волейбол. Дети плещутся в бассейне с таким же пылом, что в июле на Ежегодном Летнем Барбекю. Я снова оказываюсь на кухне в компании жен. Моя сегодняшняя миссия – защипывать края пирога. Пока я делаю это, жены по очереди гладят мой выпирающий животик. Я чувствую, что раздулась сверх меры. Такое ощущение, что мои внутренности вот-вот вылезут наружу через пупок. Меня не прельщает вкус пищи. В полдень мы собираемся вместе, как стая собак, чтобы с удовольствием поглотить жестоко убитую птицу. Свекровь смотрит на меня через весь стол. Я знаю, что она замышляет. Она хочет в какой-то момент отвести меня в сторонку, чтобы поделиться своей материнской мудростью с беременной снохой. Все ее дети – идеальные псы, внуки – тоже, так что я сомневаюсь, что ее материнская мудрость в чем-то мне поможет. Вечером, после того как жены помыли посуду и ушли укладывать детей спать, когда мой муж вместе со своими братьями пьют пиво возле бассейна и их лающий смех эхом раздается среди деревьев, а свекр ушел спать сразу после весьма неловкой ситуации, в которой проявилась его семантическая деменция, мы остаемся один на один, моя свекровь и я. Мы стоим, как враги, на крыльце в сгущающихся сумерках. Мы оглядываем мир, а вечер превращается в ночь. Мы – два человека в декорациях прекрасной природы. В этой сценке я – низенькая беременная женщина.

– Ты даже не знаешь, как зовут моих внуков, так ведь? – неожиданно произносит свекровь. – До того, как мой сын женился на тебе, я ему говорила: «Сынок, если хочешь детей, тогда лучше поищи другую невесту, потому что этой девушке дети не интересны, она не обладает необходимыми навыками. Она не такая, как мы». Так я говорила сыну много лет подряд…

Я не отрываю глаз от сумрачной фиолетовой лужайки, пока свекровь делает бла-бла-бла. Довольно быстро мое сознание отключается. Голос свекрови не достигает естественной цели, ее речь не имеет логического завершения. Когда кто-то разговаривает в такой манере, я начинаю видеть сны наяву.

– Можешь ли ты честно мне сказать, прямо здесь и сейчас, что в тебе есть материнства хотя бы на волосок?

Я стоя сплю.

– На самом деле ты не часть этой семьи, так ведь? В этом мире тебе нигде нет места, так? – говорит моя свекровь. – Послушай! Я с тобой разговариваю.

– Правда? – отзываюсь я.

– Не уходи от ответа, – говорит она. – Это в твоем духе – уходить от ответа. Я изо всех сил стараюсь дать тебе практический совет. Ты ни на волосок не мать, это просто не твое. Тебе нужна моя помощь. Тебе необходимо вернуться с небес на землю. Оставить в прошлом свои истерики. Свои срывы. Свои полеты фантазии. На тебя ляжет ответственность за крошечную бесценную жизнь. Нельзя предаваться мечтаниям, когда у тебя есть ребенок. А что, если он попадет под машину или подожжет себя?

У меня не очень получается следовать ее логике, потому что я отвлекаюсь на стаю птиц на лужайке. Куропатки с картечью в теле, павлины без лапок, какаду без клювов, которые благодаря неприлично долгой продолжительности жизни умудряются пережить всех желающих завести какаду, а также многие другие жалкие пернатые создания, которых моя свекровь успела приютить у себя на участке за долгие годы. За последние несколько минут, пока свекровь монотонно внушает мне свои истины, птицы успели пересечь широкую лужайку и медленно подойти к нам. Их движения целенаправленны, пусть многие и хромают. Я немного их боюсь. Они выглядят торжественной процессией раненых ветеранов, полных чувства собственного достоинства, несмотря на полученные раны. Мой благоговейный страх растет, когда другие, более дикие птицы – скворцы, голуби, гуси и вороны, – а также пара беглых попугаев воронкой поднимаются из темноты и заполняют воздух своими криками и биением крыльев.

На площадке перед бассейном мой муж и его братья одновременно поставили на стол бутылки пива и повскакивали со своих шезлонгов. Все шестеро стоят в одной и той же напряженной позе и сжимают кулаки. Они смотрят в небо. Их лица ожесточаются, они ощетиниваются. Они чувствуют угрозу себе и себе подобным. Каждый из них жалеет, что под рукой нет ружья.

К этому моменту в небе телеграфной лентой уже кружатся сотни птиц, а те, что спасены свекровью, ухают, чирикают, поют и ковыляют по лужайке на сломанных лапках. Их пение звучит нестройно, но почему-то кажется знакомым. Скоро эта какофония голосов выстраивается в некий естественный порядок, и я с изумлением понимаю, что птицы весьма недурно исполняют а капелла свою версию «Экзотических птиц» Оливье Мессиана, современную музыкальную композицию, не подчиняющуюся никаким законам. Потом птицы отходят от партитуры Мессиана, и их неблагозвучное пение перетекает в другую песню, чистую и печальную, полную гармонического резонанса, и, несмотря на то, что маленькие глотки этих птичек не приспособлены к человеческой речи, я отчетливо различаю слова: «Ave mater, gravida noctua!» Они пропевают эту фразу снова и снова, как будто ждут моей торжественной клятвы в том, что я буду хорошей мамой моему совенку. И все это время совенок внутри меня бьется и кувыркается, мне даже приходится схватиться за перила, чтобы не упасть с крыльца. В этот самый момент, отчаянно вцепившись за перила, окруженная дерзким щебетанием птиц, я всем существом ощущаю красоту дикой природы. Я тихо плачу, думая о том, что совенок выбрал именно меня, а не какую-нибудь другую маму, которой могло бы не хватить сил на воспитание такого уникального и исключительного ребенка. Я начинаю понимать, какой это дар – быть избранной для такой миссии. Эта правда озаряет меня – и усмиряет меня. Птицы сообщают, что делом моей жизни в качестве твоей мамы будет научить тебя быть собой, с уважением к дикой природе, заключенной внутри тебя, совенок, а вовсе не вылепить из тебя существо, удобное и приятное мне или твоему отцу. И пока вокруг нас разворачивается это птичье чудодействие, такое прекрасное и таинственное, моя свекровь продолжает свою серьезную монотонную лекцию, и вот меня уже разбирает смех, потому что свекровь, конечно, знает все обо всем и при этом не замечает реальности вокруг себя. Совенок тоже начинает смеяться, и вскоре мы оба хохочем так пронзительно и с таким явным неуважением, что выводим свекровь из поучительного настроения, словно шекспировского Полония, и только тогда она замечает птиц. Она принимается кричать и визжать, боком сбегает с крыльца и гоняет их с маниакальной жестокостью и решимостью; она вопит «Кыш, мерзавцы!» своим прокуренным баритоном и размахивает руками.

Птичьи чары рассеиваются.

Пернатые теряются в ночи, остаются только те, что спасены свекровью. Они безмолвно ковыляют к своей унылой помойке, возвышающейся над септиком.

Свекровь пошатываясь возвращается на крыльцо. Она запыхалась, на лице выражение ужаса.

– Жалкие попрошайки, – говорит она. – Куриные мозги. Только и делают, что ждут подачку. В жизни не проявят любовь, если у тебя в кармане не припрятан птичий корм. Не сомневаюсь, они сожрали бы меня живьем, если бы я их не кормила. Не понимаю, зачем я вообще этим занимаюсь.

В этом году по ежегодной традиции празднование Дня благодарения завершается торжественным завтраком оладушками. Единственное отличие в том, что свекр этим утром предпочел остаться в постели, потому что его семье слишком больно наблюдать проявления семантической деменции, и все единодушно решили ради блага внуков изолировать его. Старший сын, который работает подологом, занимает место своего отца во главе стола. Никто не упоминает отсутствующего главу семьи. После завтрака жены ритуально собирают сэндвичи из остатков индейки и заворачивают их в вощеную бумагу, чтобы каждая семья могла взять их с собой. Мы с мужем едем домой вместе с сэндвичами с индейкой. Тем вечером мы ужинаем этими сэндвичами. Проходят дни. Совенок ворчит и ворочается внутри меня, пока однажды ночью, когда я лежу в постели рядом со спящим мужем (который из-за моего запаха завел привычку тихонько надевать на ночь медицинскую маску), в окно возле кровати не начинает бить яркий свет, как на допросе, и я просыпаюсь. Совенок просится на прогулку, и мы выходим на улицу. Воздух влажен, как бывает на рассвете, и ошибки прошлого тяжелым грузом лежат на душе. В ветвях громадных дубов по обеим сторонам дороги щебечет мелкая живность. Сейчас осень, и листва дубов окрасилась в ярко-красный цвет. В скором времени я дохожу до женщины, которая рисует маргаритки на почтовом ящике, и, что еще интереснее, я вижу перед собой ту же самую собаку, живую и невредимую, не сбитую огромным кадиллаком, с тем же самым обслюнявленным красным мячиком во рту. Получается, загладить свои ошибки – это так просто? Сделать еще одну попытку? Эта мысль воодушевляет меня. Собачка жива. Такое ощущение, что принятые мной в прошлом решения стерлись, и я могу начать с чистого листа. Я аккуратно дотрагиваюсь до плеча женщины с маргаритками в надежде привлечь ее внимание. Теперь, когда собака жива, я хочу спросить, узнает ли ее моя соседка. Возможно, я могу помочь собаке найти дом.

– Извините, пожалуйста, вы, случайно, не знаете, чья это собака? – спрашиваю я.

Женщина подпрыгивает на месте и округляет глаза.

– Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою! – вопит она и выпихивает меня на проезжую часть ровно в тот момент, когда большой кадиллак выворачивает из-за угла и сбивает меня, как собаку.

Следующее, что я помню, – это как я мечусь под влажной простыней во мраке собственной постели и горячая рука мужа тяжелым грузом лежит на моем бедре. Я чувствую, как саднят раны после падения на асфальт. Чувствую запах собственной крови. Я слышу тихие шорохи лесных существ, бьющихся в окно, пытающихся попасть внутрь. Я так сильно вцепилась в руку мужа, что он с криком просыпается:

– Что? Что такое?

– Произошел несчастный случай. У меня кровь.

– У тебя кровь!

Он окончательно просыпается, включает ночник, откидывает простыни и разводит мне ноги.

– Нет, все в порядке! – кричит он. – Никакого кровотечения!

Он глубоко по-мужски вздыхает, после чего разыгрывает сцену осмотра всего моего тела. Он нежно похлопывает меня то тут, то там, словно я ребенок, которого необходимо успокоить после приснившегося кошмара, а не взрослая женщина, только что сбитая машиной, как собака, и к тому же – не будем забывать – беременная совенком. Когда муж завершает свой беглый осмотр, он с громким чмоком целует меня в живот.

– Ничего страшного, – говорит он. – Это был просто сон.

С тех пор как я вернулась из Берлина, мой муж как можно незаметнее избегает моей компании. Исключение составляют только ситуации, когда рядом есть распахнутое окно. Не один он страдает в моем присутствии. Незнакомцы в ресторанах держатся от меня на почтительном расстоянии. Сеть неформальных взаимоотношений, которые я сумела построить за годы жизни с мужем в этом районе, мои связи с соседями, появившиеся благодаря хотя бы тому, что я живой человек, – все это стало разрушаться в первые же недели моей беременности. Почтальонша вместо ставшего обычным приветствия теперь пробегает мимо. Кассирша в продуктовом магазине, которая знает меня по имени, закрывает кассу, едва завидев меня. Бездомная у входа в магазин прикрывает нос дырявым рукавом и быстро откатывает прочь тележку, а не ждет, пока я протяну ей доллар.

– Что не так? – спрашиваю я у мужа, хотя прекрасно знаю, чтó не так. – Почему ты больше не хочешь быть рядом со мной?

– Все так, – говорит он.

– Если все так, тогда давай посидим рядышком на диване. Посмотрим вместе телевизор.

Он садится рядом со мной на наш диванчик только ради того, чтобы доказать мне, что я все придумала.

Вскоре он находит повод отойти.

Через несколько дней муж укладывается спать в маленькой комнатке над гаражом. Сначала он говорит, что это всего лишь на одну ночь, потом – что на несколько ночей в неделю, но в конечном счете начинает проводить там каждую ночь. Возможно, он меня любит, но вдыхать мой запах явно не хочет. Я начинаю понимать природу принесенной мной жертвы. Я беременна совенком. Все испытывают ко мне легкое отвращение. Всем рядом со мной немного неуютно. Все видят, что я стою на пороге мира, в котором женщина сидит одна в кафе в самом уголке, кормит подросших детей с ложечки, а все остальные посетители старательно отворачиваются.

Наступает утро, и стоит мужу уйти на работу, как я слышу очень тонкий голос, самый тихий голосок на свете, и не могу понять, откуда он доносится. Этот голос такой тихий и тонкий, что вначале мне не верится, что такие голоса существуют, и что он произносит настоящие слова, и что это не просто бла-бла-бла из соседского радиоприемника.

Я пытаюсь понять, откуда звучит этот голос.

И наконец понимаю, что он идет изнутри меня.

Я как будто бы слышу голос совенка в моей утробе, который задает мне вопросы.

– Ты летаешь? – спрашивает меня совиный голосок изнутри.

Или, может быть: «Ты летальна?»

Или: «Полечу?»

Или: «Почему?»

И все эти вопросы кажутся мне очень хорошими, не по годам правильными, только я не уверена, что именно ее интересует, и даже сомневаюсь, что эти вопросы на человеческом языке задает мое дитя, а не они возникают сами собой у меня в голове. Я знаю одно: этот голосок внутри меня очень тих и очень дорог мне.

– Совенок, это ты? – спрашиваю я.

Я кричу, чтобы ей было слышно, потому что не знаю, как звук проходит через тело и достигает слуха формирующегося в утробе плода.

– Я здесь! Чего ты хочешь?

Я слушаю. Немного страшно оттого, что я узнаю дальше. Но теперь я твоя мама, и понимать тебя – моя работа. Я принимаю решение слушать тебя всем сердцем. Я отбрасываю все сомнения и уступаю тебе.

Сначала ничего не происходит.

Но потом меня с головой накрывает внезапная электрическая волна, которая ощущается на физиологическом уровне и чем-то схожа с религиозным экстазом, и все зажимы и беспокойства, прятавшиеся в теле или в душе, разом испаряются, а внутри меня остается только стремление немедленно выбраться из четырех стен, потому что уродство прямоугольных комнат вселяет в меня ужас.

Мы выбираемся на волю прямо через окно. Ты и я. Я словно стрела, выпущенная из лука. Мы бежим, летим по улице. Босоногие, с непокрытыми головами, с обнаженными зубами, мы несемся на поиски крови. Радость хищников так остра, в нас растет мечта о крыльях. Мы видим, как распушаются перья. Взгляд летит вперед. Я представляю соседей, как они мельком выглядывают во двор, проверяя, принесли ли утреннюю газету, а видят, как мимо окон пролетает дикая хищница, женщина, охваченная такой мощной волной материнской любви, что не может остановиться и бешено скачет по улице. Соседи говорят про себя: «Эй, разве это не наша соседка? Она что, окончательно спятила?» Однако они стараются удержаться от осуждения и пускают все силы на то, чтобы от греха подальше загнать домой детей и их домашних питомцев. Я прикрываю веки, прячась от резкого дневного света, и мы с тобой, совенок, обращаем взгляд внутрь, на желания наших колотящихся сердец. Это сердца диктуют нам, куда бежать: в открытое поле, где мелькают лисьи хвосты и ржавые остовы автомобилей. Мы прячемся в чаще леса. Садимся на корточки и ждем.

Мы чувствуем, что лес вокруг кишит мелким зверьем. Они затаили дыхание в надежде, что мы пройдем мимо и не заметим их.

Сюита Бриттена Bordone негромко, но гулко звучит где-то на уровне переносицы, пока ее неутомимое монотонное жужжание не обращает меня в камень.

Я каменею.

Шорох в траве.

Мы выпускаем когти и бросаемся в атаку.

Я открываю глаза в темноте. Закрываю их. Болит голова. Пульсируют челюсти. Во рту привкус железных гвоздей, ноги зудят от крапивных ожогов. Я слышу, как муж заезжает на подъездную дорожку и глушит мотор, слышу, как он выходит из машины и хлопает дверью, но не слышу знакомой бодрой походки, какой он обычно идет по бетонной дорожке к входной двери.

– Господи! Что за черт! – кричит муж будто бы издалека.

Я слышу его шаги по неожиданной траектории, он идет вдоль дома. Я чувствую сытость и удовлетворение, мне любопытны передвижения супруга, но не настолько, чтобы я сдвинулась с места. Я открываю глаза ровно в тот момент, когда его тень косо промелькивает в окне. Я слышу, как открывается и закрывается дверь в сарай для инструментов. Слышу, как шаги снова удаляются. Слышу, как лопата скребет по бетону, потом – как захлопывается крышка мусорного бака. Затем до меня доносится скрип садового крана и звук воды, бегущей по шлангу и брызгами разлетающейся по дорожке возле самой двери.

Потом тишина.

Открывается дверь.

Включается свет.

– Ты почему сидишь в темноте? – спрашивает муж.

Я не ощущаю особой темноты. Мне все видно. Я закрываю глаза от утомительно яркого света.

– На садовой дорожке прямо перед домом лежал мертвый опоссум, – громко говорит мой муж. – Огромный. Весь распотрошенный. Наполовину обглоданный. Такая грязища. Крупный такой зверь. Я там все убрал. Боже, ну и запах.

– Спасибо, – говорю я.

– Серьезно тебе говорю, кишки наружу.

– М-м-м.

– Так а ты почему в темноте сидела?

– Даже не знаю, – отвечаю я. – Возможно, задремала.

Муж кивает и ставит на пол портфель. Он вешает пиджак в гардероб, а потом просто стоит у двери, с интересом меня рассматривая. Он не подходит ближе. Просто оглядывает меня издалека.

– У тебя трава в волосах, – говорит он.

Мир скользит к зимнему солнцестоянию, но мягко и без лишних движений, как бывает в регионах без ярко выраженной сезонности. Муж говорит, что ему необходимо срочно лететь в Сидней на конференцию по вопросам торговли. Его огромная теплая ладонь держит мою, маленькую и холодную. Предположительная дата родов больше чем через месяц, но он волнуется и проявляет заботу, постоянно спрашивает, не стоит ли ему остаться дома вместо того, чтобы ехать на очень важную конференцию по вопросам торговли в Сидней. Он хочет услышать от меня: «Нет, конечно, лети на конференцию». Так я и говорю. Он благодарно обнимает меня, и я прижимаюсь к нему. Муж все реже и реже дотрагивается до меня, не только из-за отвращения к моему естественному запаху, а еще и потому, что его сбивают с толку мои беременные формы. Такое ощущение, что между нами зажат шар для боулинга. Он больше не знает, как обхватить меня. Но сейчас его крепкие каменные руки смыкаются вокруг меня, и я понимаю, как сильно по нему скучала. Ощутив его дыхание у себя в волосах, я словно возвращаюсь в свою любимую страну. Однако совершенно неумышленно, даже находясь в объятиях мужа, я не могу не вспоминать откровенные объятия своей пернатой любовницы – а также не сравнивать между собой два этих чувства любви. У моей любовницы-совы, как у мужчины, не было груди, но в остальном она была женщиной. Мне так нравилось, как она расправляет перья одно за другим и гладит ими мою кожу, словно тысячей мягких пальчиков. Но грудная клетка моего мужа тоже хороша, особенно теперь, когда он обнимает меня в мире надежных прямых углов, в то время как любовница-сова далеко, во мраке, живет в глухой чаще и ловит мелких грызунов себе на ужин. Я слышу живое сердцебиение мужа, заглушающее воспоминание о более быстром и тихом стуке сердца моей любовницы-совы. Я снова хвалю себя за правильное решение воспитывать совенка в паре с партнером с более размеренным сердечным ритмом, как у моего мужа, а не с быстрокрылым трепетанием сердца, как у любовницы-совы. Я пытаюсь запомнить всем своим крошечным телом, что чувствую, когда муж крепко меня обнимает, чтобы потом вспоминать, как я на самом деле любила его в тот день, когда он уезжал в Сидней, но тело будто бы знает, что мы никогда уже не будем так близки, как сейчас, в этом объятии, в момент, когда я на восьмом месяце беременности и вскоре рожу сову, а муж собирается улететь от меня.

Наступает зимний день, когда воздух чист и необычайно свеж. Муж по-прежнему в Сиднее на конференции по вопросам торговли, и я его за это не виню. На земле слой снежной пыли. Свет, льющийся ко мне в комнату, полон тревожного ожидания. Я боюсь, что вот-вот наступит внеочередное затмение. До родов еще месяц, но меня от волнения бросает в пот. Чтобы успокоиться, я решаю принять прохладный душ. Капли ударяются об мою кожу, как мелкие тлеющие угольки. Голый мокрый живот кажется огромным, раздутым. Пока я намыливаю его, что-то то и дело выпирает: то ли пятка, то ли локоть. Это движение настолько отвратительно, что мне необходимо на несколько часов покинуть собственное тело. Вернувшись обратно, я ощущаю схватки. Чтобы избежать ненужной суеты, я звоню в службу спасения 911, и за мной приезжают. Все ведут себя спокойно, кроме водителя, который включает сирену и так резко входит в повороты, что носилки, к которым меня пристегнули, накреняются то влево, то вправо и кожаные ремни больно врезаются в ребра. Ногти окрепли, под ними кровь и кусочки кожи. Я прикусываю язык, и из уголков рта течет свежая алая кровь. Меня тянет выклевать внутренности того, кто склоняется надо мной, высосать мягкие ткани, но, прежде чем я успеваю дотянуться, скорая резко тормозит, и задние двери распахиваются. Я переваливаю за горизонт событий.

– Поставьте ее ноги на подставки! – кричит чей-то голос.

Глаза моего врача над хирургической маской цвета масла канолы.

Брови цвета сметаны.

В следующую потугу прорезывается головка, затем вылезает полностью, следом выскальзывает все тело.

Доктор Канола поднимает ребенка за ноги, снова и снова хлопает ладонью по телу, будто готовит кусок мяса.

– Срочная тендеризация! – кричит он.

А может быть: «Срочная аспирация!»

Или: «Срочная респирация!»

Свет звучит так резко. Какие-то металлические предметы сталкиваются перед моими глазами. Голубой шнур перерезан.

Пятку пронзают копьем.

– Бедная малышка! – кричит кто-то прямо мне в ухо.

Доктор Канола перечисляет под запись: «Голова с хохолком. Глаза желтые. На коже хитиновые чешуйки. Гениталии неопределенные. Наблюдения за новорожденной подтверждают принадлежность к отряду совообразных».

Медсестра Планшет все фиксирует. Доктор Канола считает, что разговаривает на особом врачебном языке, который не доносится до меня, его пациентки. Однако я прекрасно все слышу. Доктор Канола чувствует, что я слушаю, резко поворачивает голову и смотрит на меня.

– У вас девочка! – кричит он.

Я лежу на спине, голова затекает и застывает.

Я хочу взять свою девочку на руки, но ее спешно уносят.

Доктор Канола улыбается мне из-под хирургической маски. Он пытается отвлечь меня от мысли о том, что новорожденной нет рядом. Я окончательно теряю к нему доверие.

– Это вас успокоит, – говорит доктор Канола.

И со злым умыслом в душе делает мне укол.

Сразу после укола мне начинает сниться сон. Я знаю, что это сон, потому что, хотя меня еще не увезли из родовой, я поднялась к потолку и с высоты птичьего полета наблюдаю за доктором Канолой. Теперь я смотрю на своего врача совсем под другим углом. Передо мной уже не злой и коварный человек. Отсюда я вижу его таким, каким он видит себя сам: добрым и внимательным мужчиной, человеком, который пошел в медицину, потому что хотел помогать людям. Он только что сделал укол мощного успокоительного женщине на операционном столе, чтобы предотвратить ее истерику. Теперь добрый доктор смотрит на новоявленную мать с трагической судьбой, усыпленную на столе. Его взгляд нежен. Кажется, он готовится благословить эту женщину, но вместо этого быстро выходит из родовой, снимает хирургический халат и продолжает свой рабочий день. Во второй половине дня доктор Канола делает два кесаревых сечения и принимает еще одни естественные роды. Одну женщину он отправляет домой с ложными схватками. Потом он в течение часа заполняет документы для страховой у себя в кабинете, после чего встречается с представителем фармацевтической компании, который дарит ему много бесплатных образцов нового барбитурата.

Когда смена заканчивается, доктор Канола сразу уходит домой. Самый обычный день, с той лишь разницей, что тем вечером, обнимая свою любовницу, доктор вдруг испытывает незнакомое чувство. Это что-то вроде страха, но не страх. Скорее осознание, что он однажды умрет. Разумеется, будучи врачом, он постоянно имеет дело с человеческой смертью. Но теперь доктора Канолу начинает как-то по-особому заботить тема смерти. Он не может отделаться от мысли, что его тело не более чем пакет с водой, который вот-вот лопнет.

Внезапно доктор Канола понимает, что в этой новой озабоченности темой смерти виноват чудовищный ребенок, который родился в тот день первым, с самого утра. Он не может забыть это дитя. Доктор Канола ловит себя на мысли: «Этому ребенку было бы лучше умереть, для его же блага». Его самого до глубины души потрясает собственная мысль, по сути, пожелание смерти безвинному младенцу. Он врач, целитель. Ни разу в жизни он не рассматривал возможности неоказания помощи ребенку с пороками развития. Но теперь он сомневается, думает, зачем все эти годы он так героически борется за жизнь каждого ребенка без исключения, несмотря на то, какими несуразными и несовершенными они рождаются на свет. Испытывают ли родители благодарность за его усилия? Или ненавидят его до конца своих дней за то, что с его помощью обрели ребенка, неспособного их полюбить и призванного только лишь истощать их ресурсы, лишать их жизни и делать несчастными? Разве можно быть уверенным, что такой ребенок вообще осознает, что живет? Что, если он сам бы выбрал избежать подобной участи, если бы имел право выбора?

Любовница принимает настроение доктора за признак охлаждения в их отношениях.

– Что я на этот раз сделала не так? – спрашивает она.

Доктор Канола не может объяснить. Ему не хватает слов. Он благодарен за смену темы, когда они переключаются на какой-то совершенно посторонний спор.

Сон с парением на высоте птичьего полета заканчивается, когда яркий свет, как на допросе, начинает светить мне в лицо из окошка рядом с кроватью, и тогда начинается другой сон. Жизнь ужасно раздосадовала меня. Я сильно устала, чувствую себя выпотрошенной. Но я вылезаю из окна и куда-то бреду, потому что именно этого ожидают от меня в том сне. На улице дождь и тоска, и единственный звук, который до меня доносится, – это урчание самолетного мотора вдалеке, которое созвучно гудению бомбардировщика В-17. Я подхожу к женщине, рисующей маргаритки на почтовом ящике. Припоминая прошлые встречи с ней, я понимаю, что мне совсем неинтересно снова вовлекаться в этот разговор. Судя по ее позе, эта женщина несет на плечах груз всего мира. Краску смывает дождь, но у меня, увы, нет к этой женщине ни малейшего сочувствия. На этот раз песик, хромая, взволнованно нарезает круги по мокрой лужайке и, заметив меня, мрачно подходит на прямых ногах и с опущенным хвостом. Почти не разжимая зубов, он кладет мне под ноги красный мячик, а потом ложится на сырую землю и начинает скулить.

Я поднимаю мячик и держу в руках.

– Что тебе от меня нужно? – спрашиваю я собаку.

Пес оживляется. Прекращается дождь. На небе появляется солнце. Женщина продолжает красить ящик.

– Пришла пора ответить, – говорит пес.

Он рысью начинает двигаться в определенном направлении, оглядываясь через шелудивое плечо, чтобы проверить, иду ли я следом. А я иду. Проходят часы – или годы. Мы идем и идем вперед, но я не испытываю усталости. Деревья становятся все корявее, чаща все гуще, небо темнее, но мох на стволах излучает тихое свечение и озаряет нам путь, и наконец мы приходим на край всего сущего, туда, где зарево встречается с маревом. Вслед за собакой я перехожу эту черту и окунаюсь во мрак. Деревья словно знакомы со мной. Они склоняются и покачиваются, будто приветствуя меня. Я замечаю, что пес уже вовсе не пес. Это мелкий дикий зверек, что-то вроде лисицы или бандикута. И тогда я вспоминаю, что много раз бывала в этом лесу. Я перехожу на бег, бежит и бандикут. Деревья становятся выше, старше, добрее. Меня переполняет воодушевление. Наконец мы выходим на каменистую тропу из моего детства. Я испытываю знакомое чувство, что здесь весь мир мне рад. Узнаю каждый из многолетних весенних тюльпанов во дворе. Бандикут, утомленный своими страданиями, благодарно взбегает вверх по тропе и скребется в дверь.

Дверь открывает Птица Лесная Царица.

Я бросаюсь к ней в материнские объятия.

Все в точности так, как я помню. Дом, сделанный из палок. Цыплята и герань во дворе. На декоративных деревцах в горшках попугаи из папье-маше. Комната все та же. Стены окрашены оранжевым оттенком заката, две кроватки, накрытые одеяльцами цвета весенней зелени. Я прыгаю на кровать, которая когда-то давно принадлежала мне. Не могу сдержаться, всю волю вытесняют собственные нестройные мысли.

Вслед за мной в комнату входит Птица Лесная Царица, она гладит меня по голове длинными прохладными перьями.

– Некогда отдыхать, – говорит она. – Вода уже на плите. Простыни чисты и починены. Пришла пора ответить.

Ее глаза слегка косят, отчего у меня создается впечатление, что ей грустно, и я знаю, что сейчас она задаст мне самый важный вопрос в жизни.

– Пришла пора ответить, – говорит Птица Лесная Царица. – Ты готова стать мамой Шуэтты? [1] Да или нет?

– Что, если я скажу «нет»?

– Тогда она умрет.

– А если скажу «да»?

– Тогда она, возможно, убьет тебя, – говорит она. – Быстро-быстро-быстро. Ей нужна мама, или ей придется умереть.

Меня оставили одну в этой голой больничной палате, бросили, как пустой пластиковый контейнер с прилипшими остатками заплесневелой вонючей еды. На одеяле пятна. Простыни изорваны. Палата маленькая, без окна. Я слышу вокруг себя ритмичное шуршание и свист, как будто внутри стен шевелится мелкая живность. Пришла пора ответить. Я не успеваю собраться с мыслями, как в палату заходит медсестра Планшет и спрашивает, как я хочу назвать ребенка. Такое ощущение, что мне нужно срочно придумать подходящее имя, потому что этот ребенок умрет без свидетельства о рождении, если я не потороплюсь. Муж уже выбрал имя, но я, хоть убей, не помню. Потом я слышу тихую арию у себя в голове, ту, из нестерпимо трагичной оперы Массне «Вертер» – Va! Laisse couler mes larmes! – и слезы начинают течь внутри меня, стуча прямо по сердцу, пока я не слышу настоящее имя своей детки.

– Ее зовут Шуэтта, – говорю я.

– Ши-этта? – переспрашивает медсестра Планшет.

Придется диктовать по буквам. Она неправильно расслышала. Вскоре все станут звать тебя Шарлоттой, несмотря на то, что это не твое имя и ты в жизни не будешь на него отзываться. Сейчас мне некогда обо всем этом задуматься, Шуэтта, потому что настало время отвечать. Мне нужно найти тебя. Мне нужно спасти тебя. Но я не могу сбежать, потому что стоит медсестре Планшет выйти из палаты, как в нее врывается моя свекровь, будто волна, которая выбрасывает на берег обломки корабля после шторма. Я силой загнана обратно в постель. Я не могу обогнуть ее и уйти. Нервная жестикуляция свекрови ставит меня в тупик. Она хватает ртом воздух, впивается ногтями в собственную кожу и ведет себя так, словно только что услышала новость о катастрофе с большим числом пострадавших. Но что еще хуже, через секунду рядом с ней возникает мой свекр, безмолвный и в подтяжках, хлюпает носом в знак скорбного сочувствия. Кто их сюда впустил? Я хочу позвать жандармов.

– О, милая, милая, милая, – говорит свекровь. – Сын уже летит из Сиднея. Он в курсе. Он все знает. Он уже на полпути к дому. Возможно, сейчас пролетает над Гавайскими островами. Он совсем скоро появится здесь. Что говорят врачи? И вообще, где врачи?

Я говорю свекрови, какая разница, где врачи. Где мой ребенок? Поняв, что расспросами от нее ничего полезного не добиться, я поднимаюсь с постели и отправляюсь на поиски.

– Милая, тебе нужен отдых, отдых, – говорит свекровь. Она пытается перегородить мне дорогу, но я все же выскальзываю в дверь. Она быстрой рысью бежит за мной следом, тащит меня за рукав. Я вырываюсь. Ускоряю шаг. Я замечаю знаки, иду по следу. Вскоре я нахожу свою девочку в пластиковом контейнере, окруженную другими малышами в таких же отдельных контейнерах. Все они утыканы трубками и иголками. Эта дикая варварская картина наполняет меня гневом. «Мисс, мисс, здесь стерильная среда!» – кричит человек в маске. Крылья моей малышки покрыты ссадинами и синяками, так сильно она билась об стенки кувеза. Она одинока и напугана. Я поднимаю крышку контейнера и беру ее на руки. Включается сигнализация. Глаза моей дочери еще не открылись, движения хаотичны, кожа покрыта черным первородным пушком. Я прикладываю ее к груди, и она начинает сосать молоко. Вскоре вокруг меня выстраиваются люди в медицинских масках, которые невнятно что-то кричат, обращаясь друг к другу.

Родители мужа пришли сюда за мной, как приблудные псы.

Свекр предпринимает лихорадочную – и неудачную – попытку выхватить ребенка из моих рук.

– Я ее свекровь! – орет свекровь. – Это дитя – моя внучка! Ее отец – мой сын! Эта женщина не имеет никакого права отказываться от лечебных процедур без разрешения отца ребенка! Отец скоро будет здесь!

Но в свидетельстве о рождении нет имени ее сына.

В строке «второй родитель» я написала: Сова.

Я подписываю еще одну бумагу.

Врачи освобождают тело моей малышки от трубок и игл. Мое дитя не погибает.

Нас отпускают домой.