Я, короче, рожаю. В гребаной, мать ее, больнице. И дежурит сегодня долбаная, мать ее, Сука Акушерка. Я надеялась на Мишти с ее мягкими руками, добрыми глазами и искренней заботой. А попалась в лапы этой пассивно-агрессивной татуированной гадине, у которой такой вид, как будто ее только что вытащили из чертова слэма где-нибудь на рок-концерте. Про-о-осто класс.
Растерянность? Сильная боль? Раздражение? Да, все на месте.
Сначала, значит, были эти самые воды, а потом началась разрывающая боль, как будто кто-то с равными интервалами кромсал меня ножом или топориком.
– Схватки с каким промежутком? – снова и снова повторял все тот же голос.
– Я НЕ ЗНАЮ. ПОЧТИ, БЛЯ, БЕЗ ПРОМЕЖУТКА, – озлобленно шипела я в ответ.
Голос принадлежал случайной женщине, которая прогуливалась вдоль моря с собакой. Собака нюхала то, что накапало из моих штанин.
Скорая не приезжала примерно тысячу лет, но, когда наконец приехала, события стали развиваться с благословенной быстротой. Я даже толком не поняла, как мы доехали, и вот двери кареты скорой помощи распахнулись, меня выкатили из нее на каталке и повезли в главный корпус больницы. В коридоре дрались двое алкашей, охранник их разнимал. Хлопали двери. Мигали огни. Воняло кофе и санитайзером для рук. Носильщики катили кровати. Коридоры были длинные, как черт знает что. Где мои штаны? А ботинки, блин, где?
Я не осознавала, что меня доставили в родильное отделение Центральной клинической больницы Саутгемптона, пока не увидела Суку Акушерку, которая стояла у раковины и мыла руки.
– Здравствуйте, Рианнон, ну вы рано собрались, подружки!
– Да уж, бля… – Я не могла вспомнить, как там фамилия у этой чувихи. Вурдалак? «Да уж, бля, Вурдалак»? Как-то странно звучит. – А-а, пожалуйста, обезбольте меня!
Меня вырвало – медсестра поймала рвоту в картонную коробочку, похожую на держатель для кофе навынос.
– Кому позвонить, чтобы приехали составить вам компанию?
– Никому. Никого нет. – Боль расходилась кругами откуда-то из поясницы – казалось, там раздирают и раздвигают кожу. – Твою мать, если так будет несколько часов, я не выдержу.
– Возможно, несколько часов и не понадобится, Рианнон, – сказала Сука Акушерка. – У вас уже полное раскрытие.
У меня все спрашивали и спрашивали, не хочу ли я, чтобы они кому-нибудь позвонили. А я все отвечала и отвечала, что нет, не хочу, но они мне не верили.
– Вы же все знаете, где находится ее отец, он в тюрьме! Я одна!
Я никогда еще не испытывала такой боли. Она набрасывалась на каждую мою мысль, каждую эмоцию и полностью ими овладевала. Пережевывала. Выжимала. Кроме этой нестерпимой боли, я больше вообще ни о чем не могла думать. Если попытаться ее описать, то, пожалуй, это похоже на самую ужасную в мире боль при месячных, которая сопровождается повторяющимися ударами в спину от Энтони Джошуа[55].
А еще задница у меня ну просто горела. И когда перед лицом возникла трубочка, я присосалась к ней раньше, чем меня успели об этом попросить, – буквально выдрала ее из рук Суки Акушерки. Какой прекрасный воздух. Вообще лучший из всех, каким я дышала в жизни. Я втянула его поглубже, потом выдохнула и вдохнула, еще раз вдохнула и выдохнула, и опять вдохнула, и опять, и никак не могла надышаться.
– Потихоньку, – сказала Кудрявая. – Вдыхаем спокойно, легко.
– Я что, сижу на костре? – время от времени снова спрашивала я. – У меня задница горит!
– Все идет как надо, вы просто молодец!
– Правда?
Прекрасный воздух продолжал поступать через трубочку. Горящую задницу будто окатило прохладной водой из горного ручья. Блаженство. Но недолгое. А за недолгим блаженством – опять оглушительная волна боли.
– Похоже, она ждать не собирается, – сказала Сука Акушерка, выныривая из-под белой простыни, которой мне прикрыли промежность. – Так, теперь дышим глубоко. На каждом выдохе представляйте себе, как будто отпускаете боль. У вас все получится, Рианнон. Повторяйте за мной: «Я смогу». Выдох. «Я смогу».
– Вдох я не смогу. Выдох я не смогу.
– Ну же, Рианнон, сейчас нам нужно поработать вместе.
– Нет. Работайте сами. Пожалуйста, не заставляйте меня. Я не хочу этого ребенка.
Я представляла себе, будто Крейг сидит в кресле рядом с кроватью, держит меня за руку, убирает мне волосы со лба. От него бы не было никакого проку – он бы каждые пять минут выходил покурить и звонил отцу. Но он бы был здесь. Единственное, на чем я могла сейчас сосредоточиться, – это его пустое кресло.
– Ну-ка, давайте, Рианнон, девочке нужна ваша помощь. Она же не может оставаться там вечно. Сделайте это для нее.
Я пыталась вспомнить все фильмы, в которых видела роды: женщины там глубоко дышали, тужились, пытались почувствовать себя в роли матери: «Девять месяцев», «Родители», «Чего ждать, когда вокруг одни только скучные суперсексуальные американские актеры и ты даже не помнишь, кого из них как зовут».
– Почему она так рано? Она ведь должна была родиться в феврале!
– Ну это же беременность! – воскликнула Сука Акушерка и хихикнула, как свинья из Looney Tunes.
– Спасибо, объяснили.
Оказалось, что наконец-то начать тужиться – это даже приятно. Телу хотелось тужиться, потому что оно понимало, что так я выталкиваю из себя боль.
– Так, дышим спокойно, глубоко, диафрагмой. И толкаем прямо вниз!
Тело работает само по себе, выполняет действия, о которых я не просила. А я просто следую за ним – тужусь изо всех мыслимых сил, продираюсь сквозь боль, истекаю потом.
– Это же-е-есть, – закричала я. – Я сейчас умру.
Я слишком сильно вдохнула газ из трубочки, и меня вырвало кому-то на волосы. К сожалению, не Суке Акушерке, а какой-то другой, которая пришла, чтобы тоже покопаться у меня в промежности. Ну что ж, впредь будет умнее.
Сука Акушерка на меня постоянно орала:
– Тужьтесь, вот так, уже почти, Рианнон. Еще один разочек – и готово!
Я вытолкнула из себя что-то – но не ребенка.
– Все хорошо, это мы уберем. А теперь еще разок, как следует!
Ощущение было такое, будто из меня сейчас выйдет сразу все: матка, легкие, ребра и ребенок – в общем, комплектом вся эта чертова хрень, перевязанная бантиком пуповины.
– Ну давайте, еще разок – как следует!
– Вы все время говорите: «Еще разок, еще разок», а я уже раз пятьдесят это сделала!
– Нужно прямо по-настоящему поднатужиться, Рианнон. Надо, чтобы вышли плечики, и тогда все остальное выйдет само собой. Просто один раз очень хорошо поднатужиться, как следует! Ну же, вот умница!
В общем, я поднатужилась как следует. Вложила в это всю свою нечеловеческую мощь. Поняла, что, если не сделаю этого, она застрянет – и, возможно, умрет прямо у меня между ног, а это совершенно неподходящее место для смерти, уж поверьте мне. Так что я вытолкнула ее из себя, чтобы спасти ей жизнь. Я сделала это ради нее. Сделала ради нее.
И все будто разом расступилось – она вышла наружу и очутилась у них на руках. Хор восторженных голосов повторял: «Вот молодец» и «Умница», – но все это были голоса взрослых. А того голоса, которого я ждала, слышно не было – тоненького крика, провозглашающего свободу. Было тихо. Одна из акушерок и двое докторов унесли ее в угол на маленькую плоскую кушетку.
– Что они делают?
– Помогают ей задышать, – сказала Кудрявая, звонко стаскивая перчатки.
– Почему она не дышит?
– Не волнуйтесь, сейчас начнет. Дайте ей пару секунд.
Я лежала, по-прежнему задыхаясь и широко раскинув ноги: выталкивала плаценту в подставленные руки акушерок. Они суетились вокруг моей промежности, отрывали полоски пластыря, выбрасывали пустые пакетики и собирали хирургические инструменты. А я все лежала там и в оцепенении смотрела в угол – ждала крика.
И тут он раздался – тоненький, будто писк крошечной птички.
И мое тело накрыло гигантской волной облегчения.
– А вот и она, – воскликнула Сука Акушерка. – Видите? Я же говорила, что все с ней хорошо. Просто небольшой шок. Это совершенно нормально.
Я была абсолютно не готова к этому чувству. Я не знала, что способна на это чувство. Сука Акушерка принесла мне ее обратно, и я не могла оторвать глаз от этого маленького писклявого комочка, абсолютно синего, извивающегося и уродливого, с перемазанным каким-то белым дерьмом лицом – маленьким, сморщенным и сердитым.
Вся в мать.
– Какая красавица, – сказала Сука Акушерка, укладывая эту трепыхающуюся рыбу мне на грудь.
Рыба тут же перестала плакать.
– Ну вот видите. Просто ей хотелось к маме, да, солнышко?
Я опустила взгляд на нее – мою дочь. Она прижимала крошечные ручки к подбородку, растопырив пальчики, отчего лицо ее казалось серединкой цветка. Эта маленькая девочка выросла у меня внутри помимо моей воли и заставила меня испытать чувства, которые я не хотела, которые даже в себе не подозревала. Она была частью меня. Состояла из моей кожи, моих костей, моих волос и моих ногтей. Мы были так крепко связаны друг с другом, что теперь отвязать ее от себя я бы не смогла, даже если бы захотела.
– Как назовете, уже знаете?
До этого момента все имена казались мне нелепыми.
– Айви, – сказала я. – Ее зовут Айви.
– О, здорово. Это в честь кого-то из родственников?
– Нет, это в честь растения[56].
Сука Акушерка кивнула.
– Прекрасно. Теперь ей на некоторое время придется отправиться в неонатальное отделение, чтобы мы ее немного подкормили. Надо немножко поднабрать жирку, да, солнышко? Мы ведь тебя так рано не ждали.
Айви уткнулась в меня носом, потому что она была теперь самостоятельная женщина и не собиралась слушать всяких самых умных с их дерьмовыми советами. Во мне была пустота, и вот, пожалуйста, – она. Теплая. Настоящая. С пульсом в крошечной груди. Меня всю так и трясло.
– Это адреналин, – объяснила Сука Акушерка. – Естественная вещь.
Айви открыла глаза, и я чуть не умерла от изумления.
– Ого-о! Не знала, что они так рано умеют открывать глаза!
– О да, и вы только взгляните на эти глазищи! – сказала она, отвлекаясь от моей промежности, которую приводила в порядок, – впрочем, я ничего не чувствовала. – Какие красивые!
– Папины, – сказала я. И снова почувствовала, как подкатывают слезы.
Сука Акушерка, конечно, продолжала думать, что это ребенок Крейга, – как и все люди на свете, за исключением Клавдии.
– А он хочет ее растить вместе с вами?
Я не ответила, и Айви у меня на груди заплакала. Я-то знала, что она хочет сказать. «Мой настоящий папочка умер. Это она его убила».
Марни говорила, что все сразу встанет на свои места. Просто раз – и готово! Как только я впервые увижу своего ребенка, я в ту же секунду пойму, чего мне всю жизнь не хватало. Но этого не произошло. В тот момент, когда она заплакала, я испытала лишь одно чувство – боль. Ужасную, нестерпимую боль в голове и груди. Я не слышала ничего, кроме ее крика. Плача. Звона разбитого стекла.
Я снова находилась в Прайори-Гарденз.
Ваза падала и разбивалась о паркетный пол.
С детского матрасика оглушительно капала кровь.
Деревянные балки скрипели под веревкой, которая болталась взад и вперед.
Мои мертвые друзья. Еще совсем малыши.
Горло сдавил спазм.
– Кажется, меня сейчас опять вырвет.
Я передала Айви акушерке.
– Заберите ее, пожалуйста, сейчас же!
Я схватила с прикроватного шкафчика пустую коробку из-под яиц.
– Если хотите, можете подержать ее еще какое-то время.
– Нет-нет, спасибо, – сказала я, трясущимися пальцами сжимая яичный лоток. – Вы сказали, ей нужно в неонатальное отделение.
– Да, какое-то время надо за ней понаблюдать. Не волнуйтесь, присмотр будет круглосуточный. Она в самых надежных руках. Вы уверены, что не хотите никому позвонить?
Айви не прекращала плакать. И не говорила мне почему. Дело во мне? Или в акушерке? Или она думает о своем папочке? Мне было жизненно необходимо, чтобы ее унесли. Я не могла дольше выносить ее присутствия.
– Клавдия. Можете позвонить Клавдии. – Я потянулась за сумочкой, лежащей в кресле, акушерка порылась внутри, достала телефон и дала мне. Я нашла номер и вернула ей телефон. – Это крестная ребенка. Вы не могли бы унести прямо сейчас, пожалуйста?
– Рианнон, вес хороший – пять фунтов и две унции. Очень добрый знак.
– Спасибо.
– На здоровье.
Изжога не отпускала меня до тех пор, пока акушерка не вынесла девочку за дверь и шаги не удалились в коридоре. Но крик младенца я перестала слышать, лишь когда они скрылись за вторым комплектом двойных дверей. И вот тут наконец настал покой. Настала тишина. И в голове все пришло в норму. Никаких звуков я больше не слышала. Я приподнялась и села в постели – одна, в полном покое.
И разрыдалась так, что чуть глаза на хрен не выпали.
Когда я проснулась в объятьях жестких накрахмаленных простыней и запаха дезинфицирующего средства, меня больше не трясло. И одна я больше не была.
В кресле рядом со мной сидело размытое светловолосое пятно – Клавдия.
– Привет, душа моя, ну как ты?
– Немного грустно, – ответила я.
– Значит, она решила поторопиться?
– Ага. Неудержимо рвалась наружу. Немножко мелкая поэтому.
Я энергично потерла лицо, чтобы окончательно проснуться. На правом запястье у меня был больничный браслет с именем и датой рождения – не знаю, кто мне его надел.
Клавдия принесла с собой розовый воздушный шарик и большой букет цветов – герберы и розы.
– Где она, в неонатальном отделении?
– Ага. А вам на работу сегодня разве не нужно?
– Отгул за переработку. Акушерка сказала, ты рожала одна.
– Ага.
– А что родители Крейга?
– В отъезде до Нового года.
– Ты бы мне раньше позвонила, я могла бы с тобой побыть.
– Зато вы со мной теперь.
– Да, и приехала с вещами. Пробуду столько, сколько тебе понадобится.
Я кивнула.
– Спасибо. Возможно, понадобится довольно долго.