1. Те, кто по сто лет возится на заправках. Получил бензин, заплатил за бензин – и вали! И не надо вот это все: латте, мешки угля для растопки. Просто катись, без разговоров.
Отвезла Джима и Элейн на станцию – вообще без проблем.
– Ты уверена, что справишься тут без нас? – спросил Джим, укладывая лежанку Дзынь и сумку с ее игрушками в багажник «Фокуса». – Скучать не будешь?
– У меня все будет просто супер, обещаю, – сказала я, помахивая связкой их ключей. – Сегодня в клубе «Рожаем вместе» рождественская вечеринка с играми. Я прекрасно проведу время, не волнуйтесь.
Конечно, все это была чушь собачья и паутина лжи. Ничего такого я делать не собиралась и ни с кем встречаться не планировала. Все мои мосты были сожжены – ни ЖМОБЕТ, ни клуба «Рожаем вместе», ни пренатальных подружек, ни Дзынь, ни семьи. Я осталась одна-одинешенька со своим огромным животом, и вот теперь мы гуляли под дождем.
Было нелегко прощаться с Дзынь на станции, но она, похоже, вообще не напряглась. У меня подступил комок к горлу, когда я потерлась щекой о ее бархатное ухо, но ей куда важнее было поскорее забраться на руки к Джиму, поближе к карману для очков, в котором хранятся куриные вкусняшки.
Вернувшись, получила сообщение от Кестона: «На 31.12 все готово. Заеду в 17:00. Вылет в 19:45. Не отвечай. От телефона избавься как можно скорее».
Сообщение было, конечно, максимально ободряющее – примерно как ароматерапия в палате раковых больных, – так что я полдня прострессовала.
Клуб «Рожаем вместе» выложил в Инстаграм общую фотографию: все в рождественских свитерах и бумажных колпаках сидят перед профессионально декорированной огромной елкой в гостиной у Пин. Дети бегают вокруг в балетных пачках и пижамах-комбинезонах, а у Хелен такое лицо, как будто она только что обнаружила, что ее пирожок с мясом приготовлен без соблюдения правил справедливой торговли. На Клайве (муж Пин) фартук, и он размахивает огромной кухонной спринцовкой – можно подумать, он собрался оплодотворить весь мир. В компании несколько новеньких беременных – сплошь улыбчивые туповатые блондиночки, которых не воротит от всего этого дерьма. Вот такие будущие мамы им наверняка по душе.
После обеда пошла прогуляться – по переулкам и дальше вдоль моря. Было очень странно гулять без собаки. Почему-то чувствуешь себя свободным. Не нужно то и дело притормаживать, потому что Дзынь остановилась понюхать столб или пожевать покрытую росой траву. Можно просто идти, идти. За исключением нескольких семейных скоплений, решивших повыпускать на пляже кишечные газы рождественского ужина, на берегу практически никого не было, и магазины тоже не работали, кроме газетного ларька и кафе, которое рано закрывалось. Я купила газету – на первой полосе очередная голливудская звезда, которую поймали за член. Фуникулер был закрыт до Нового года, как и паром. Интересно, где мы с ребенком будем, когда они снова заработают.
Я не хочу уезжать.
Я зашла на погост. Никого. Ну то есть тел вокруг сколько угодно, но вот живых – никого. ЖМОБЕТ вечно жаловались на церковное кладбище, потому что городской совет не позволял им наводить там порядок и по углам вечно скапливался мусор и собачьи какашки, а некоторые каменные кресты у особенно внушительных могил не стояли вертикально, а были нарочно уложены на землю, потому что «в семидесятые одно надгробие рухнуло и кого-то придавило». Выглядело это не очень, но, видимо, ничего не поделаешь, а то ведь в наши дни люди только и ждут, как бы кого засудить.
С тех пор как я перебралась в Монкс-Бэй, я по этому погосту гуляла не меньше десятка раз, но раньше никогда не читала надписи на могилах и не задумывалась над тем, что все они означают. Ну могилы и могилы, чего тут такого. На многих было написано: «Помним, любим, скорбим», несколько раз мне попалось «Здесь похоронена моя любимая жена» и еще несколько – «С любовью и на долгую память о любимой сестре». На могильном камне Тэлботов – мужа и жены, которые умерли в начале века с разницей в один день, когда обоим было уже за восемьдесят, – значилось: «Придите ко Мне, все вы, и Я дам вам отдых».
Ты меня вообще слушаешь? Я говорю: я не хочу уезжать. Мы не можем просто взять и исчезнуть. А как же Джим и Элейн? А Дзынь? Ты им даже записку не написала.
И младенцы. Очень много могил с младенцами. Миллисента Огден – призвана в высший мир в возрасте одного месяца; Сесиль Уиллиам Хеймс – рождена усопшей в 1853 году; Сара Мэри Мактэвиш – умерла двадцати шести часов от роду. Дражайшая Джейн Каунселл была призвана вместе с матерью Беллой при родах, 1903. И близнецы – Кэтрин и Джон, – которые умерли «после нескольких вдохов».
Живот заболел и напрягся. Я продолжала ходить туда-сюда. Одно из надгробий увековечило память о морском капитане, павшем в Первой мировой войне, тело его так и не нашли, и вместо него земле была с почестями предана его капитанская форма. Верхушка надгробия заросла плющом, сквозь листья просматривались два маленьких кораблика, выгравированных в камне, и надпись: «Те, кто уходит в открытое море на больших кораблях, знают, что Господь управляет штормами на море… Но вот Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И рады они, потому что обрели покой, и Он приводит их в желанную гавань».
Опять чертовы корабли.
– Ну ладно, ладно, – сказала я. – Я поняла намек. С кораблями можно завязывать.
Я не поеду. Не хочу. И ты меня не заставишь.
Все, кто похоронен на этом кладбище, были любимы, по ним тосковали, а некоторые даже унесли с собой часть чьего-то разбитого сердца. Тут не было ни убийц, ни педофилов. Никому не пришло в голову выгравировать на могильной плите: «Здесь лежит уродское чмо, которое в полной мере заслужило боль, которую испытало в свои последние дни» – ничего такого. Хотя, думаю, муниципалитет все равно не допустил бы подобной эпитафии.
На некоторых могилах с захоронениями пятидесятых-шестидесятых годов были свежие цветы. Умерших до сих пор помнят.
Кто станет скучать по мне? Где меня похоронят? Кто придет ко мне на могилу и заплачет? Впрочем, я, вероятнее всего, к тому времени уже умру, так что какое мне дело?
Все скамейки намокли под дождем, так что я опустилась на скромную плиту Освальда Фаустинуса Гарленда, который «обрел вечный покой» в 1895 году. Ему было девятнадцать. Как Эй Джею. Если не учитывать урчащий желудок, чувствовала я себя здесь отдохнувшей и полной сил. У меня всегда так в присутствии смерти. Будто все остальное теряет значение. Затычка выдернута, и все дерьмо утекает прочь – а я остаюсь наедине с моим создателем, и мы вместе размышляем, что к чему.
– У нас все будет хорошо, – сказала я вслух. – Где бы мы ни оказались в итоге, мы справимся. Начнем с нуля. С новым именем. Больше никаких убийств – если тебе они так не нравятся. Я перестану этим заниматься. Найду счастье в чем-нибудь другом.
Молчание.
– Ты больше со мной не разговариваешь? Зачем ты опять делаешь мне больно?
Молчание.
– Нам пора. Дольше ждать опасно. Господи, ты меня сегодня просто замучила.
Тут боковым зрением я уловила какое-то движение и, обернувшись, увидела старушку с рождественским венком: плющ, красные розы, сосновые шишки, ветки остролиста, сушеные кружочки апельсина и вязанки палочек корицы. Это была Мардж-Слоновья-Жопа из ЖМОБЕТ. Она не очень-то любила вступать в разговоры, но на этот раз я слово в слово предугадала ее вопрос.
– С кем это ты разговариваешь, Рианнон?
– С Богом, – не задумываясь, ответила я. Кажется, ответ ей понравился.
– Понимаю. Я сама иногда с ним беседую, когда ищу ответа или подсказки. Хорошо отпраздновала Рождество?
– Нормально.
– Знаешь, на могилах сидеть нельзя, – сказала Мардж.
– Скамейки все намокли, – сказала я и почувствовала меткий удар боли, рубанувшей меня от задницы до пупка. – Но вообще тут все равно неудобно.
Я начала подниматься, и тут мне нестерпимо свело бедра. Мардж протянула одетую в перчатку руку и помогла мне встать. Я кивнула на венок.
– Вы сегодня в церкви дежурная по цветам?
– Нет, я пришла проведать Стэна. Каждый год прихожу на второй день Рождества. Сегодня одиннадцать лет, как его не стало. А я все прихожу и прихожу – тянет.
Мы пошли в направлении могилы Стэна – небольшого надгробия из черного мрамора, на вид совершенно нового и с вырезанными в камне золотыми буквами, из которых складывалось имя Стэнли Лоренса Пью, «Любимого Мужа Маргарет, Отца Эндрю и Джозефины. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним».
Мардж опустила венок на прямоугольник перекопанной земли, в которой лежало тело Стэна.
– Ты тоже к кому-то пришла?
– Нет, я просто гуляю.
– Одна?
– Ага. Мне иногда хочется побыть одной. Я не очень хорошо лажу с людьми.
– Ты все ж возвращайся в ЖМОБЕТ. Не обращай внимания на Эдну, Дорин и Нэнси. Они все равно никому не нравятся, мы просто их терпим.
Она с хитрой улыбочкой подтолкнула меня локтем.
– Почему вы так ко мне добры? Мы с вами в ЖМОБЕТ толком никогда и не разговаривали.
– «Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас».
– Пословицы и поговорки?
– Послание к ефесянам, четвертая глава, если память меня не подводит.
– Вы, наверное, живете по заветам Библии?
– Ну на что-то ведь надо опираться в этом мире. Держаться за что-то. Всем нам нужен какой-нибудь якорь.
Опять чертовы корабли.
Похоже, основная мысль всегда одна и та же: Бог все простит, если достаточно сильно его любить. Но я на такое не куплюсь. Очень хотелось бы в это поверить, но я не верю. Хотелось бы мне жить в мире, где все настолько просто: сделал что-нибудь плохое, а потом помолился – и все стерто, отмена. В мире, где люди, которых мы любим, дожидаются нас, сидя на облачке. Но это ведь не так. Лично я считаю, что можно только догадываться, что нас там ждет.
Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.
Ну вообще-то нет, я не прощаю.
И не введи нас во искушение.
А если все вокруг входят во искушение, мне что – смотреть и держать себя в руках?
Но избавь нас от зла.
А мне, пожалуйста, зла побольше.
Ибо мое есть царство.
И сила, и слава.
Во веки веков.
Аминь.
Я медленно стала уходить от Мардж. Боль в спине нарастала и уже напоминала резкие удары ножом.
– С Рождеством вас и всю вашу семью.
– И тебя тоже, моя милая, и твоего малыша. Благослови Господь вас обоих.
Я уходила от нее не потому, что меня изнурял резкий запах ее немытых складок. И не потому, что до меня опять и опять дотрагивалась ее расплывчатая толстая рука. Я уходила от нее инстинктивно, потому что не хотела, чтобы она догадалась, что со мной происходит, – не хватало еще, чтоб ей вздумалось мне помочь.
Все, я выбираюсь.
Едва я дошла до кладбищенских ворот, как что-то теплое потекло по обеим ногам.