Я все еще ужасно зла из-за барбекю.
«Мне жаль твоего бедного ребенка, Рианнон, если ты собираешься стать вот такой матерью».
Я зла не из-за того, что она сказала или как она это сказала, а из-за того, что у меня не нашлось наготове какого-нибудь мерзкого словца, чтобы ей ответить. Обычно мне ничего не стоит рубануть с плеча кого угодно, но на этот раз Пин задела меня за живое.
Потому что была права. Я уже сейчас ужасная мать, а ведь ребенок еще даже не родился. Я учу детей ругательствам. Советую им бить друг друга ногами по лицу. Прячусь, когда рядом плачут младенцы. Я действительно буду ужасной матерью. По-другому и быть не может. Я рождена для того, чтобы отнимать жизни, а не давать их.
Заказала сегодня всяких вещей на замену в Доме с колодцем: точно такие же столовые приборы, подушки, диван и одно кресло. Стоило мне это половины печени, потому что по большей части все это удалось найти только на eBay, но, как говорится, что сделано, то сделано, фарш невозможно провернуть назад. Теперь все это должны туда доставить. А мне надо собраться с духом и поехать навести в доме порядок, пока не приехали новые вещи. То есть поскорее.
Марни на сообщения не отвечает. И на звонки тоже. И даже на твиты. Интересно, она донесет на меня в полицию? Кто знает? Может, и следовало бы.
Элейн ушла из ЖМОБЕТ. Во время встречи вечером в понедельник Дорин и Эдна отвели ее «в сторонку на пару слов» (на самом деле – выскочили на нее из засады). Почти весь вчерашний день и все сегодняшнее утро она убивалась у себя в комнате. И за это время не сказала ни слова ни мне, ни Джиму.
Хотя одну вещь она мне сегодня за завтраком все-таки сообщила.
– Рианнон, я тут читала статью о том, что беременные женщины иногда подхватывают какую-то особую заразу прямо из почвы. Возможно, тебе сейчас лучше не работать в саду.
Еще одна преграда на моем пути. Высоко в горы забираться нельзя, глубоко в море нырять тоже нельзя, нельзя даже бегать за овцами и пугать их. Ненавижу беременность. Я еще не говорила?
Только вот Библию мне по-прежнему читать дозволяется, хоть этой радости земной меня пока не лишили. Возвращать ее ЖМОБЕТ я не собираюсь, хоть они и просили. Я постоянно ее читаю, обычно перед сном. Возможно, именно поэтому я сейчас совсем не сплю. Мы с Библией во многом друг с другом соглашаемся. Например, в вопросах убийства. Вот только в отношении мести у нее какое-то туманное мнение.
Например, в Первом послании Петра (стихи 9 и 12) говорится: «Не воздавайте злом за зло… Лице Господне против делающих зло (чтобы истребить их с земли)». А в главе 15 Послания к фессалоникийцам написано: «Всегда ищите добра и друг другу и всем».
Так разве же устранение того, что причиняло столько боли людям, – например, насильника или педофила – это не добро для всего человечества? Чтоб добрым быть, ты должен быть жесток, разве нет?
А в Послании к римлянам: «Мне отмщение, и аз воздам», – говорит Господь Бог. Но ведь и у Господа Бога иногда должен быть отгул, вы так не думаете? Я просто слегка разгружаю его завалы с работой. Примерно так же, как было у меня в «Газетт», только тогда я готовила всем кофе, разбирала почту и писала тексты про цветочное шоу, про которое больше никто писать не хочет, а теперь убиваю тех, на кого у Бога не хватает времени. Не понимаю, что в этом плохого.
Я опять хочу убивать – но это только на уровне головы. А тело меня в этом вопросе опять подставляет. Убийство Троя не принесло мне никакого удовлетворения. Я уже поняла, что, пока у меня внутри выпекается этот ребеночек, прежней радости мне процесс убивания не доставит. Может, это вообще уже навсегда, не знаю. Я даже представить себе не могла, что буду так себя чувствовать. Сбитой с толку. Перекошенной. Не в себе.
Не понимаю, почему Марни со мной не разговаривает. Не понимаю, почему сегодня утром в городе она сделала вид, что меня не видит, когда я к ней подошла. Ведь она вроде как моя подруга, моя лучшая подруга. Может, это действительно так, и именно поэтому ко мне до сих пор не явились из полиции. Она хранит мою тайну, как и положено настоящей подруге.
На душе тоскливо. Возбуждение субботнего вечера давно улетучилось, и на его месте в груди осталась только желеобразная мутная клякса – здоровенный комок яда размером с Джаббу Хатта. Я хочу, чтобы у меня снова была подружка. Хочу опять слышать своего ребенка – и не только с помощью доплера. Я все постукиваю себя по животу…
Тук-тук! Кто там? Я – плод. Что за плод?
Но мне никто не отвечает. Все от меня уходят. Я снова и снова слышу, что Иисус всегда мне друг, но где он, когда к нему стучишься? Где мой знак, что Он со мной, присматривает за мной, как Человек на Луне? Что же, я должна просто в это поверить? Не знаю, сумею ли.
Это ведь все херня полная, да? И все-таки я в нее проваливаюсь с головой.
Дошла до Дома с колодцем, чтобы начать разбираться с беспорядком, который там устроила, – невозможно было дольше откладывать. На какое-то время зависла в саду, полежала на могиле Эй Джея. Стало прохладнее, и сад снова умер, чтобы приготовиться к зимним морозам. Настроения это мне не улучшило. Я вошла с заднего хода, приготовившись ринуться в бой…
…но там ничего не было. Ни следа того, что произошло. Каждый осколок посуды и комочек пуха из дивана испарился, как будто их тут никогда и не было. И пахло чем-то новым – так пахнут вещи, принесенные из химчистки. Запах гниющей человечины по-прежнему угадывался, но кто-то тут определенно все отмыл. Мэри Поппинс колданула куда-то на фиг все, что я тут устроила. Разодранный диван, порванные занавески, битая посуда – все исчезло.
В гостиной из мебели осталось одно-единственное кресло.
И теперь в этом единственном кресле кто-то сидел. Кто-то живой и с улыбкой во весь рот.
А если я не ошибаюсь, самодовольная улыбка плюс плащ равно инспектор полиции.
– Привет, Рианнон, – сказал он. – Я все думал, когда же ты вернешься.
Что произошло в следующие тридцать секунд, я описать не могу, потому что вырубилась. Видимо, кровь прилила к голове, когда я увидела его там – большого мускулистого мужика, который сидел, откинувшись на спинку кресла, расслабленный и торжествующий, как Пи Дидди на «Мет Гала», – и я кирпичом рухнула на ковер в гостиной.
А когда пришла в себя, то лежала на полу, с диванными подушками, подложенными под обе ноги. Он сидел в кресле.
– Ага, очнулась, – сказал он. Северный лондонский акцент.
– Вы кто, на хрен, такой? – спросила я, впечатываясь спиной в стену. Живот напрягся и стал как баскетбольный мяч, в голове стучало. До кухни я добраться не могла, а значит, не могла добраться до ножей. Один шаг – и он меня схватит.
Он продолжал таращиться на меня, осматривая с ног до головы и постепенно расплываясь в странной улыбочке.
– Кто. Вы. Такой? – снова спросила я. – Вы от Жерико?
– Меня зовут Кес, Рианнон, – сказал он и улыбнулся так радостно, как будто в его словах содержался ответ на все вопросы, кружащиеся у меня в голове. – Вроде бы за два года я не так уж сильно изменился? Разве что борода немного поседела. Ты ведь получала мои записки, а?
Сердце заколотилось как сумасшедшее. Бить или бежать, бежать или бить, бежать или бить? Ну, по правде говоря, я не годилась сейчас ни для того, ни для другого. Я попалась – лежу, как рыба в ведерке, и бешено хлопаю плавниками.
– Какие еще записки?
– Я тебе в почтовый ящик бросил их штук пять, не меньше. Ты ведь сейчас живешь у своих свекров у моря, да? А я – Кес, Рианнон. КЕС.
Мозг отказывался работать. Лицо человека то проявлялось, то исчезало в тумане. Если я куда и убегу, то не дальше, чем метров на тридцать от входной двери вверх по холму. Конец игры.
– Ну тогда, может, инспектор Хойл? Кестон Хойл? Извини, бывший инспектор, ушел в отставку около года назад.
Он потер седые участки волос над висками – было странно их там видеть, потому что он вроде не выглядел старым.
Я, придерживаясь за стену, поднялась на ноги. Он с кресла не встал. Вот тут-то муть смятения и паники рассеялась. Я его узнала.
– Записки? «Другому не стоит хеллоу»?
Он поморщился и засмеялся одновременно.
– Лично я писал: «Друг Томми, Кестон Хойл» – и указывал свой номер телефона. Я пытался дозвониться сам, но какой-то мужчина постоянно посылал меня куда подальше.
– Мы думали, это журналисты. Вы бы могли назваться школьным товарищем или кем-нибудь вроде этого.
– Не подумал.
– Почерк у вас просто ужасный. Мы решили, что вы какой-то ненормальный.
Он развел руками.
– Виноват. Надо было писать печатными.
Я хотела сесть, но, поскольку сидеть больше было не на чем, Кестон встал из кресла и предложил его мне.
– Вы часто с папой спарринговали в спортзале.
– Ага, до операции на колене я любил потренироваться на ринге.
Я засмеялась – видимо, от облегчения. Чем дольше я на него смотрела, тем больше вспоминала. Его искрящаяся улыбка, сияющие глаза, большие грубые руки, похожие на кленовые листья. Там, где сначала я увидела только «полицию», теперь всплыла картинка, как он стоит по ту сторону боксерской груши и колотит изо всех сил, пока папа ее удерживает. Как смеется вместе с папой в кафе после тренировки. Как сидит в кресле у нас на кухне, мама готовит чай, а папа стоит, опершись о стол. Как помогает нам с папой закопать Пита Макмэхона ночью в лесу. Как согревает мои замерзшие руки в своих ладонях. Он был хорошим другом. Одним из лучших – я так и слышала папин голос.
Тут в моем тетрисе «Кестон» еще одна фигурка нашла свое место.
– Вы приходили на похороны. Вы с женой принесли венок в цветовой гамме «Арсенала». Золотистые лилии, красные розы и хризантемы.
– Типа того, – улыбнулся он. – С ней-то мы больше не живем.
– Она через несколько дней после папиной смерти привезла нам с Серен огромную корзину всякой еды. А вы приезжали к папе в морг. Я как раз выходила и встретила вас на пороге.
– Я всегда так прощаюсь со своими дружками, как бы провожаю их в последний путь. Не знаю почему, всегда так делал. Но с Томми жалею, что зашел. Теперь я все время вспоминаю его таким, а это был совсем не он.
Иногда я вижу, что чувствуют люди. На лице Кестона в тот момент читалось то, что он видел в том гробу: клочья волос, сморщенный рот, желтую кожу. Кес прав: это был не мой папа. Мы оба помнили его другим: мускулы, татуировки, улыбка во весь рот, энергия через край, как у молодого пса.
– Есть фотография: папа держит меня новорожденную на одной ладони, а на другой его руке повисла Серен, оторвав ноги от земли. На обратной стороне он написал: «Атлант, который держит мой мир». Он был такой сильный. Но, когда заболел, начал исчезать. Сначала волосы в сливном отверстии. Потом обручальное кольцо переместилось с безымянного на большой. И еще я видела, как у него с руки соскальзывали часы.
– Да он был просто титаном, – сказал Кестон. – Здорово меня выручил – да что там, спас.
– Спас?
– Конечно. Он ведь за нас отсидел.
– За вас?
– За нас за всех. За всех парней. Когда его взяли, было ясно, что он действовал не один, но он ни слова не сказал. Ни одного имени не выдал. И просидел бы еще дольше, если бы не рак. А заговори он, мне бы пришлось тяжелее, чем им всем. Не только посадили бы, но и пенсию отняли бы. А ты представляешь, каково за решеткой бывшим копам? А если ты еще и черный? У тебя, кстати, его глаза.
– Он сказал, я могу их взять.
Кес улыбнулся широко и от всего сердца.
– Я смотрю, яблочко от яблони?..
У меня в груди слегка заискрило от гордости. Было так здорово встретить кого-то, кто помнил папу таким же, каким его помнила я, и слышать, как кто-то говорит о нем как о человеке, который существовал на самом деле, а не о какой-то бесплотной тени из Хиросимы, которую видела только я одна, или воображаемом друге, которого создало мое гнилое сознание.
– Том говорил, тебе нравилось смотреть. Как мы это делали с ними со всеми.
Я не ответила.
– Ага. Говорил, что ты на этом прямо помешалась. Я знаю, что это все ты, Рианнон. Знаю, что парень твой невиновен. Сколько у тебя уже?
Я понимала, что отнекиваться бесполезно. Поэтому просто прикусила губу. Едва заметно пожала плечом.
– Сбилась со счета? – Голос Кеса прозвучал громче. Резче. С хрипотцой курильщика. Он наклонился вперед, покачал головой. – И все подонки, да?
– Да, все подонки. – Я впервые ему соврала.
– Что посеешь, то и пожнешь, Рианнон. Всегда.
– Ну, с вами этого не произошло.
– Не произошло. Потому что обо мне заботились такие люди, как Томми. А я обещал ему, что, если запахнет жареным, я позабочусь о тебе. Он весь так и сиял, когда у тебя появился Крейг.
Я смотрела на него не мигая.
– Ты уверена, что он заслуживает всего этого?
– Он мне изменял.
Кес нахмурился.
– Не очень-то справедливый обмен, тебе не кажется? Пять убийств за поход налево?
– Это был не поход налево. Он ее любит.
– Все равно перевес.
– Я хочу, чтобы он страдал.
– Рианнон, ему грозит пожизненное. По-моему, этот раунд ты уже точно выиграла, с лихвой. Он в нокауте, мозг расплескался по ковру.
– Почему бы вам тогда не сдать меня властям? Вам же наверняка этого хочется.
– Думаю, я в самом деле мог бы пригласить их сюда и предложить взять пробы в той дыре на кухне, вскопать цветочные клумбы во дворе и все такое. Посоветовать присмотреться повнимательнее к твоим передвижениям в те ночи, когда твой парень якобы совершал убийства. Но ведь и ты могла бы сделать то же самое со мной, правда?
– Да неужели?
– Конечно. Могла бы рассказать им, что видела меня у каменоломни в ту ночь, когда в карьер улетел Лайл Девани. В тот день на складе. В лесу.
– Мне нужно попить.
Я поймала себя на том, что как бы спрашиваю у него разрешения встать. Он пошел следом за мной на кухню, держась на некотором расстоянии. В шкафчике обнаружилось два неразбитых бокала. Я достала один и наполнила его. Выпила все до дна и налила снова. Никак не могла утолить жажду.
– Почему я должна вам верить?
– А ты помнишь тот вечер, когда убила парня своей сестры? И как мы с тобой и с твоим отцом рыли яму в лесу у вас за домом? Об этом знаем только ты да я.
– И еще Человек на Луне.
– Что?
– Человек на Луне там тоже был. Подсматривал сквозь листву. Наблюдал.
– Послушай, Ри… Кости того парня все сплошь в моем ДНК.
– Это был мой первый, Пит Макмэхон.
– Но ведь у тебя была веская причина, правильно? Ты сделала это ради Серен. Чтобы не позволить ему причинить ей зло.
– Она меня за это так и не простила.
Кес остановился на краю колодца. Взял с микроволновки фонарик и посветил вниз. Я проследила глазами за лучом. Колодец был пуст.
– Неплохо выглядит, а?
– Где он? – спросила я.
– Все там же – в той или иной форме. Раствор гидроксида калия махом раздел его до костей. Абсолютно естественный процесс, который происходит с любым телом, когда оно начинает разлагаться. Я всего лишь немного ускорил дело.
– Но я там вообще ничего не вижу.
– Ну, это потому что сверху он теперь покрыт новым слоем бетона. Лучше бы пока подержать колодец открытым, чтобы как следует просохло. Для этого нужен доступ воздуха.
– Когда вы все это сделали?
Кес вытащил для меня высокий кухонный табурет.
– Как только ты в тот день ушла. Ты ведь с тех пор так и не возвращалась. И я подумал, что тебе, пожалуй, нужна подмога.
– Я не нуждаюсь в том, чтобы за мной убирали.
Он удивленно вытаращил глаза.
– Насколько я вижу, нуждаешься. Когда ты собиралась к этому всему приступить? – спросил он и пожал плечами. – Кстати, кто это вообще был такой – этот Обитатель Колодца?
– Патрик Эдвард Фентон.
Кес вынул из заднего кармана телефон и быстро погуглил.
– Ага, ну конечно, конечно.
– Спасибо, – сказала я и невнятно обвела рукой дом. – За это все.
– Может, тебе еще с чем-нибудь помочь, пока я здесь?
– В смысле?
– Ты упоминала Жерико. Она под тебя копает, да?
– А вы что, ее знаете?
– Я знаю про нее. Черт, Рианнон, вот уж кто точно все вынюхает. Не слишком примечательная личность, но с тех пор, как ее повысили, коэффициент раскрытых преступлений вырос на двадцать процентов. Помешана на работе. Пока не разберется, из-за стола не выйдет. А тебе, я смотрю, пофиг?
– Я люблю убивать, – сказала я. – Когда я убиваю, то знаю, кто я такая. Пока я жила с Крейгом, какое-то время мне удавалось это в себе сдерживать, но потом опять потянуло. Я не могу остановиться. Не могу найти веской причины для того, чтобы остановиться.
Он посмотрел на мой живот.
– Вообще-то веская причина – вон она, прямо у тебя перед носом.
– Боюсь, этого недостаточно.
Кестон поджал губы.
– Жерико в конце концов сообразит, и, когда это произойдет (не если это произойдет, а когда), она тебя сотрет в лепешку. Есть серийные убийцы, которым приходится сидеть друг с другом в одной камере десятки лет. Ты такое вынесешь?
– Нет.
– Каждый день, круглые сутки, и только один раз в день выход на час в холодный цементный двор для разминки? С такими опасными убийцами, что их не подпускают к другим людям? Постоянные издевательства? Дерьмо в тарелке с едой? Соседи-наркоманы, которые безумно орут всю ночь? Или еще хуже – упекут тебя в Бродмур.
– Ага, спасибо, что так доходчиво и красочно объяснили идиотке женского пола, как устроена исправительная система.
– Рианнон, я на твоей стороне.
– Кес, я без этого не могу. Мне нужно убивать. Мне нужна Сандра Хаггинс.
– А это еще кто?
Я достала телефон и открыла закладку с новостью о ней. Показала страницу с ее фотографиями в профиль и анфас.
– Она с браслетом. К ней близко нельзя подходить – по крайней мере, в твоем состоянии.
– В моем состоянии, в моем состоянии, – передразнила я его.
– Ри, да ты посмотри, какая она огромная.
– Она представляет опасность для моего ребенка, – сказала я. – Для всех детей вообще.
– Да, и таких, как она, полно. Е-мое, да ты хоть представляешь, сколько насильников и извращенцев проходит мимо тебя по улице каждый божий день?
– Не представляю.
– Столько тюрем нет! Нет столько пространства на земле, чтобы построить достаточно тюрем для всех этих ублюдков! Это тебе не покемоны – всех не переловишь.
– Но вы с папой ловили.
– Нет, мы ловили только некоторых отдельных уродов, которые снова и снова нарушали закон. Тех, про кого мы точно знали: за ними нет полицейского надзора и они уязвимы. Ну и еще парочку их адвокатов, и все. Давай-ка кончай с этим. С сегодняшнего же дня.
Кухня вдруг показалась жутко тесной и стала давить на меня стенами, как будто я Алиса, которая увеличивается в размерах, и руки и ноги вот-вот пробьют окна и высунутся наружу. В нос бил запах электрических освежителей, которые повтыкал в розетки Кес: отвратительная синтетическая лаванда.
– Мне нужно на воздух.
Я побежала через заднюю калитку и дальше, вдоль обрыва над морем, к полям. Море внизу было неспокойно, волны с грохотом разбивались о скалы. Мне всего воздуха мира было мало.
– Ты не можешь продолжать как ни в чем не бывало и считать, что тебе ничего не грозит, – раздался голос у меня за спиной. – Ты идешь по разбросанным крошкам, которые ведут прямиком в тюремную камеру, и, как только дверь камеры за тобой закроется, она не откроется уже никогда. А о ребенке ты подумала?
– В каком смысле?
– Ну ты подумала, что с ним дальше будет?
– Конечно.
– Тут у тебя в животе – твое будущее. Единственная стоящая вещь, которая у тебя есть, можешь мне поверить. Ничего важнее нет. Ты поймешь это, когда родишь. Возможно, когда ты станешь мамой, этого будет достаточно и ты сможешь наконец остановиться.
Мы оба устремили взгляды на горизонт, туда, где уже не было волн и море лежало спокойной гладью.
– Я могу попытаться стереть кое-какие твои следы, Рианнон, но это только на некоторое время запутает Жерико. Думаю, нам надо тебя отсюда увозить.
– Откуда «отсюда»?
– Из страны. Я знаю одного бывшего зэка. Жирного Дункана. Он занимается фальшивыми паспортами.
– Бывшего зэка? То есть он уже на этом попадался?
– Нет, сидел он за кражу со взломом. Но он один из нас, так что не волнуйся. И он большой специалист в области паспортов. Ты обзаведешься новой личностью.
– А что станет с Рианнон Льюис?
Мы наблюдали за тем, как волны внизу разбиваются вдребезги, ударяясь о скалы. Он не ответил, и я больше не спрашивала.
– У меня есть деньги.
– Хорошо. Они тебе понадобятся.
– Куда я поеду?
– В идеале куда-то, с кем у нас нет договора об экстрадиции. Аргентина, Китай, Бахрейн, Россия. – Он достал телефон.
– Вы уже это делали?
Он набрал номер.
– Давно не делал.
– Получается, этот тип как в «Лучше звоните Солу»?
– Не совсем. Он может сделать тебе надежные документы – и больше ничего. Правда, и на это потребуется время, а еще нужно будет сделать тебе новые фотографии. Это можем сделать прямо там. – Он махнул головой в сторону Дома с колодцем. – А остальным придется тебе заниматься самой.