1. Таблички в ванной комнате в отеле, которые орут о том, что надо пользоваться одним и тем же полотенцем по несколько раз, чтобы не наносить вред окружающей среде, – да пошла она куда подальше, ваша среда. Я и свет буду оставлять включенным, и воду. Если я плачу сто фунтов за одну, мать вашу, ночевку, я на эти деньги вам еще и в кровать насру.
Эйфория прошла так же быстро, как возникла. Я знаю, что дело не во мне, а в ней – в Брюкве. Пора признать это как данность: в беременном состоянии убийства мне радости не приносят. Они теперь стали мне так же отвратительны, как и поедание мяса. Я должна бы сейчас рваться в пляс. Тело под воздействием адреналина должно ходить ходуном от наслаждения. Но я не чувствую вообще ничего.
Ты точно так же и папочку моего убила. Помнишь, какое у него было лицо, когда ты отрезала ему руки в ванне?
Меня еще раз вырвало – в кусты, уже у самого отеля. Девушка на ресепшене посмотрела неодобрительно, когда мы с Марни протащились через фойе уже за полночь, обе до нитки промокшие. При этом мы так плохо держались на ногах, что можно было подумать, будто мы обе весь вечер жестоко напивались, – именно такого эффекта я и добивалась.
Папочкина кровь брызжет на стенки ванны. Стоит в раковине и не уходит. Под ударами молотка хрустят кости.
Я стащила с Марни мокрую одежду и развесила на полотенцесушителе в ванной. Завернула подругу в гостиничный халат и уложила в постель, заботливо подперев спину подушкой, чтобы она спала на боку, – а то вдруг ее ночью вырвет?
Марни и в самом деле вырвало – часа в три, в мусорную корзину, – после чего она рухнула обратно в постель. Я спала не больше часа, и мне один за другим снились кошмарные сны. Эй Джей в своей кровавой ванне. Младенец, которого зажаривают на вертеле в каком-то замке. Дикие собаки, раздирающие младенца на куски. В четыре, не в силах дольше выносить храп Марни, я приняла душ.
В Матколенде все как будто было в порядке, даже странно: ни болей, ни кровотечений, и даже доплер, которым я решила воспользоваться, выдал хорошее сердцебиение. Волноваться было не о чем, но все равно меня ни на минуту не отпускала тошнота. А вместе с ней – отчетливое осознание того, что прошлой ночью я поступила очень плохо.
И это я еще молчу про паранойю. Ведь на этот раз я совершенно не позаботилась о скрытности. Еще хуже, чем в Бирмингеме. Что, если там были камеры видеонаблюдения? А как насчет волокон одежды? Рвоты в мусорном баке? Возможно, мои следы с его тела смоет дождь. Дождь – мой товарищ. Я уже высушила волосы и смотрела из окна гостиничного номера на пустые улицы внизу, а там по-прежнему лило.
Сначала Марни все больше помалкивала. Если не считать двух вопросов («Дать тебе мой кондиционер?» и «Кофе?»), на которые она оба раза отрицательно махнула головой, больше она толком не реагировала. На завтрак я спустилась одна, и, похоже, все ЖМОБЕТихи отныне со мной не разговаривают. Большеголовая Эдна бросила на меня взгляд, который я не смогла расшифровать: то ли он означал «Я возмущена тем, что ты не пошла на „Чикаго“», то ли – «За нашим столиком мест нет».
Как бы то ни было, я села за другой стол.
В конце концов Дорин-Тугой-Пучок все-таки подошла и заговорила со мной – уже на этапе фруктового салата. Как только она разинула рот, мне немедленно захотелось врезать ей по зубам.
– Рианнон, некоторые члены ЖМОБЕТ жалуются на то, как вы с подругой вчера себя вели. – Она быстро моргала, и, когда говорила, ее обвисший подбородок смешно потряхивался. – И раз вы так и не явились на «Чикаго», полагаю, будет правильно, если вы пропустите и остальные наши мероприятия.
– Ну кто бы сомневался, – сказала я, подхватывая ложкой кусочек дыни и перелистывая «Сандей Телеграф», оставленный тем, кто сидел за столиком до меня.
– Прости, что? – не поняла она.
– Ну ведь мы с Элейн с самого начала никому в вашей группе не нравились, правда?
На помощь Дорин примчалась Эдна.
– Рианнон, это неправда!
– Нет, правда. Элейн состоит в вашей группе только потому, что расхаживает в рубище и с пеплом на голове, пока вы все дружно изображаете раскаяние. А я ничего такого делать не желаю, и это вас выводит из себя.
– Но послушай, что ты такое говоришь! – едва не задохнулась Эдна.
– Да я же видела, как вы на нас коситесь, и слышала, как вы шепчетесь по углам про «дьявольского сына Элейн» и его «дьявольскую беременную подружку». Видимо, всепрощение работает, только когда тебе за шестьдесят.
– Ты несправедлива, – сказала Дорин. – Мы принимали вас с Элейн со всем радушием.
К нам стремительно приближалась Колясочница Мэри – тоже хотела присоединиться к разговору.
– Правильнее было бы сказать – терпели. Особенно вот вы и вы.
У некоторых людей ну просто такое лицо, правда? Лицо, по которому хочется вмазать. Возможно, в некотором смысле это даже не их вина, но в некотором другом смысле очень даже их.
– Убийство – грех, – подключилась Мэри. – Думаю, вам не место в этой группе. Ни тебе, ни Элейн. Этот человек – чудовище. Хватит с нас того, что его родители живут в нашем городе, – а тут еще и ты пробралась в наши ряды.
Дорин попыталась уладить конфликт, как и Черная Нэнси, которая пришла от шведского стола с тарелкой фруктов и йогуртом.
Эдна ее проигнорировала.
– Если ваша семья потворствует убийству, то, кто бы его ни совершил, позор лежит на вас всех!
– Бог сам убивал людей, – сказала я, и все три жмобетихи звучно ахнули. – Кучу народа перебил. Ветхий Завет весь вдоль и поперек – сплошные убийства. Бог убивал людей направо и налево, сверху донизу и наискосок. И это вас всех, я смотрю, не смущает.
– Какое святотатство! – взвыла Колясочница Мэри. – Непростительное святотатство!
– Ничего подобного, это факт. Смотрите, я тут в Библии подчеркнула кое-какие главы, – сказала я, копаясь у себя в сумке. – Содом и Гоморра – тысячи убитых… Израильтяне – пачками, первенцы египетские – и все это по велению БОГА.
Дорин перекрестилась. Подбородки Эдны затрепетали на ветру.
– Книга Царств, – продолжала я. – По велению Бога сорок два маленьких мальчика разодраны дикими медведицами, потому что они, видите ли, посмеялись над каким-то лысым парнем… Или вот у пророка Самуила в шестой главе, стихи девятнадцатый и двадцатый: Бог поразил каких-то мужей из Вефсамиса, потому что они посмотрели на ковчег. А жена Лота? И я уж молчу про Исход.
– Ты подчеркиваешь места, в которых говорится об убийствах? – проговорила Дорин.
– Ага. Мне это интересно. Иезекииль: «И наполню высоты ее убитыми ее. На холмах твоих и в долинах твоих, и во всех рытвинах твоих будут падать сраженные мечом. Сделаю тебя пустынею вечною, и в городах твоих не будут жить, и узнаете, что Я Господь». И у вас какие-то претензии к Крейгу, который прикончил пятерых извращенцев? – Я покачала головой. – Неисповедимы пути твои, Господи.
Марни окончательно проснулась только на полпути домой, в поезде, и, в то время как тошнота ее прошла, чувство вины вернулось.
– Просто поверить не могу, – повторяла она снова и снова. – Почему мы едем на поезде?
Вплоть до этого момента она просто выполняла необходимые действия, не задавая вопросов.
– Ах да, нас ведь выгнали из ЖМОБЕТ. Забыла тебе сказать.
– Но ведь мы заплатили за автобус.
Я взяла ее руку, раскрыла ладонь и вложила туда хрустящую двадцатифунтовую банкноту.
– Милостью Большеголовой Эдны. Я взяла тебе черный кофе и злаковый батончик у парня с тележкой.
Я подвинула к ней стоящий на столике стакан и батончик.
– И все из-за того, что мы не пошли на «Чикаго»?
Я порылась в сумке в поиске мятных леденцов или жвачки – хоть чего-нибудь: во рту было мерзко от гостиничного завтрака.
– Не только из-за «Чикаго», нет. Еще из-за нашего вчерашнего поведения в замке. Потому что мы матерились. Из-за того, что я сказала за завтраком. Что я сделала за завтраком. Хочешь леденец?
Она помотала головой.
– А что ты сделала за завтраком?
– Плеснула йогуртом в Белую Нэнси. Толкнула Колясочницу Мэри в пирамиду из джемов. Обозвала Эдну.
– Каким словом?
– Ну, плохим.
Она медленно выдохнула.
– Твою мать. Представляю, как рассердится Тим. Я же не смогу ему наврать. Он наверняка узнает, что мы не пошли на спектакль.
– Да как он узнает? Он ведь ни с кем из жмобетих не знаком, правильно?
– Если я начну врать, он сразу догадается. Ну вот что я ему скажу?
– Скажешь: «Хайль Милый, я дома. Вот твой радужный карандашик из Кардиффского замка. Вчера мы классно пообедали, посмотрели потрясающую постановку „Чикаго“ – тот парень, которого выгнали с „Х-Фактора“, все-таки поет сам – и замечательно выспались в отеле». Вот что ты скажешь.
– Я не могу все это сказать. Я забуду.
Я сунула леденцы обратно в сумку.
– То есть ты предпочитаешь рассказать ему про Пикапера Троя и чувака со стрижкой на полголовы, да?
– Я почти весь день не просыхала и не ведала, что творю. Понимаешь теперь, почему я так боялась отпустить тормоза? Я не умею вовремя остановиться.
– Птицы, рожденные в клетке, думают, что умение летать – это болезнь.
– Что?
– Это какая-то цитата, прочитала в интернете. Искала информацию про жертв мужей-абьюзеров, и «Гугл» мне ее подкинул.
– Мой муж не абьюзер!
– Марни, ведь ты вчера именно это и сделала. Полетела.
Она нахмурилась, но не по поводу того, что я сказала: она смотрела на мою сумку. Я ее в этот момент как раз застегивала, и «собачка» молнии зацепилась за нож для стейка.
– Это что?
– Фруктовый нож.
– Великоват для фруктового.
– А я люблю большие фрукты. – Я протолкнула нож внутрь, застегнула до конца молнию и убрала сумку под столик. – Итак, возвращаясь к обсуждаемой проблеме и твоему очевидному позору.
– О господи, что еще я вчера натворила, Ри, скажи, пожалуйста?!
– А что ты помнишь?
– Клубы. Все вокруг розовое. Потом меня рвало. Нога замерзла: туфлю где-то потеряла. Музыка. Головой обо что-то билась. Пальцем на ноге ударилась о дверь. Потом помню нас с тобой в лифте. Ты смеялась. Потом я проснулась. А денег моих нет. Я же не могла все их промотать, правда?
– Вообще-то ты выпила там все, что горит.
– О боже.
Она склонилась над столом, обхватив голову руками.
Я поплотнее закрыла молнию на сумке и снова убрала ее вниз.
– Больше вообще ничего не помнишь?
– Я промокла. И ты сняла с меня платье. Проснулась я в банном полотенце.
– Шел дождь. Я тебя укутала, чтобы ты согрелась.
– Ты обо мне позаботилась. Спасибо.
– Всегда пожалуйста.
– Я падала? Помню мокрый пол. И как будто булыжную мостовую.
– Это был пол ванной в отеле, Марни.
– Нет, это было на улице. Я видела там тебя и какого-то парня.
– Я его от тебя оттащила.
– Ри, пожалуйста, расскажи мне все. Я должна быть в курсе.
– Ты собиралась заняться с ним сексом.
– О нет…
– Но так и не занялась. Я отвела тебя обратно в гостиницу и уложила спать.
– Ты уверена, что он меня не тронул?
– Уверена. Я бы ему не позволила. А теперь просто сотри это из своей памяти, ладно? Ничего не произошло. Мы уныло провели время, посмотрели унылое шоу и пообщались с унылыми старыми тетками. Вот и все.
– Ты такая хорошая подруга.
– Ты даже не представляешь насколько.