С утра все бегали как угорелые, благодаря чему и сумели уложиться в строгие рамки понедельничного расписания Николь. К девяти сорока пяти семейство уже позавтракало и в полном составе выстроилось у двери, готовое ехать на рынок, который открывался в десять. В какой мере такая расторопность объяснялась боязнью разгневать Николь, а в какой – страхом перед чем-то иным, Анна не знала, но лично она не нуждалась в дополнительных стимулах, чтобы убраться с этой гребаной виллы на целый день.

На залитом солнцем дворе мать отвела Николь в сторонку и разгладила края пластыря у нее на лбу, подправив таким образом затвердевшую маскировочную конструкцию. Николь стояла, послушно опустив голову, словно ребенок во время сеанса аквагрима на детском празднике. По завершении манипуляции Анна все так же явственно видела выступавшую из-под пластыря багровую шишку, однако свои наблюдения благоразумно оставила при себе.

В надежде – конечно, несбыточной – порисовать она взяла с собой объемистую сумку с альбомом и карандашами. Вдруг да улучит минутку, воспользовавшись общей суматохой, – вот как сейчас, когда Николь отчаянно пыталась усадить детей в автокресла, а Уэйверли возмущалась:

– Соседи! Ты что, не знаешь слова «соседи»?

– Я взрослая и знаю это слово, а ты будь повежливее, когда разговариваешь с мамой. Я просто не понимаю, о чем ты.

Николь наконец пристегнула последний ремень и захлопнула заднюю дверцу. Уэйверли мигом опустила стекло.

– Можно, мы поиграем с соседями, если встретим их, когда вернемся?

– Я хочу поиграть с итальянскими детками! – подхватила Мия.

– Да, можно, отличная идея. – Усевшись на переднее пассажирское сиденье, Николь повернула голову к мужу: – Ты видел этих итальянских деток? – Она согнула пальцы, изображая кавычки.

Продолжая насвистывать, Джастин завел мотор.

Анна задумывалась о соседях во время поездки в Монтеперсо с Бенни и Кристофером. Кажется, вокруг виллы на километр ни души.

I ragazzi[17]. Возможно, здесь и вправду есть дети, просто им очень скучно. Унылое захолустье, что поделать. Может, в базарный день они носятся по рыночной площади, и встреча с маленькими американками с виллы на холме им в радость. Тоскана – странный регион в плане демографии. Еще во Флоренции Анна недоумевала, куда подевалась вся детвора. Нет, туристов с детьми она видела, а вот местных ребятишек – ни разу. Может, они круглый год сидят на уроках в школе? А может, Анна слишком привыкла к постоянному мельтешению детворы всех возрастов в Нью-Йорке. Тем не менее она почему-то ожидала увидеть в Италии больше жизни. Как минимум больше зверюшек. Для такого идиллического уголка разнообразие видов довольно скудное, хотя, возможно, она просто не там ищет.

Сегодня даже кошек не было, в чем, как предполагала Анна, следовало винить ту странную старуху, похитительницу котов. Попрятались и ящерицы. Зато насекомых в избытке. Козел тоже на месте, стоит посреди поля, позабытый-позаброшенный. Правда, кто-то позаботился о нем и сделал привязь подлиннее.

У козла есть хозяева. Может, «соседи»?

Бенни, сидевший за рулем, позевывал, Кристофер листал ленту в телефоне и не поднимал глаз. Они свернули направо, к центру Монтеперсо.

– Боюсь, сразу не припаркуемся, – пробормотал Бенни. – Как бы не перекрыли дорогу по случаю базарного дня.

Дорогу не перекрыли. Незачем было перекрывать. Деревня спала глубоким сном. Улицы словно вымерли. Даже возле бара никто не курил, в окнах заведения было темно, дверь наглухо заперта.

Чуть поодаль, рядом с арендованным автомобилем, беспокойно ходила взад-вперед Николь. Из водительского окошка показалась рука Джастина, протянувшая ей мобильник. Бенни припарковался сзади и с коротким «Ну что ж» хрустнул ручным тормозом. Анна вышла из машины.

– Наверное, мы перепутали день? – сказала она.

Николь отняла трубку от уха.

– Все планы насмарку. Какого дьявола, Анна!

– Ого. – Анна приподняла брови. – Так, ладно. Из вежливости я сказала «мы», но по факту имела в виду тебя. Ты перепутала день. Расписание на эту неделю составляла не я, но, пожалуйста, можешь винить меня, если тебе так хочется.

– Ты тоже могла бы поучаствовать! – огрызнулась Николь.

Неимоверным усилием воли Анна сдержалась и просто двинулась прочь. За ее спиной Бенни, глядя на дисплей телефона, проговорил:

– Базарный день завтра, Ник.

– Вторничный рынок? – возразила Николь. – Там написано «понедельник»!

Анна прислонилась к отцовской машине и, щурясь, посмотрела на другую сторону улицы, где на фонарном столбе висело объявление о работе рынка. MARTEDÌ ALLE 10. Вторник, 10:00. Она заколебалась, прикидывая, стоит ли сообщить правильный перевод и опять вызвать на себя гнев Николь, в данную минуту обращенный на Бенни.

– И вовсе я не напутала, – кудахтала Николь, для пущей убедительности размахивая руками. – С чего вы взяли, будто я что-то напутала? Я – единственная, кто хоть как-то…

– Ты же не пошла к врачу с этим… сотрясением. – Бенни с улыбкой поморщился, чтобы смягчить колкость.

Он поймал взгляд сестры и в ужасе вытаращил глаза. Анна прикусила губу, сдерживая смех. Их мимика не укрылась от Николь.

– Знаете что? – Она круто развернулась. – Да идите вы все в жопу!

Мать закрыла ладонями уши Мии и, возведя глаза к небу, укоризненно поцокала языком.

– Говори, – сказал Анне брат. – Что там написано?

– Martedì. – Анна потерла глаза. Снова повернулась к семье. – Вторник.

– Уверена, сегодня тоже есть торговля, – настаивала мать, но, заметив, как скептически переглянулись близнецы, уточнила: – Где-нибудь в другом месте. Неподалеку отсюда. Анна, солнышко, сходи, поспрашивай.

– Поспрашивай, – глухо повторила Анна, но мать уже принялась утешать Николь, а Бенни – успокаивать Кристофера, который тоже пришел в раздражение, поэтому Анна смирилась со своей участью, вскинула ладони и усмехнулась себе под нос: – Поспрашивай, ага.

Она побрела по безлюдной улице, слушая, как на церковной крыше воркуют голуби. Чем дальше она уходила от родных, тем больше прояснялась ее голова.

Сегодня от Монтеперсо веяло каким-то жутковатым уютом, точно кто-то нажал на паузу специально ради Анны, предоставив ей возможность изучить деревню, не утруждая себя общением с ее обитателями. Запертый ristorante выглядел так, будто не работал уже лет двадцать. Несмотря на жару, ставни во всех домах были закрыты. Может, это, наоборот, помогало сохранять внутри прохладу? Анна не знала. Сегодня было облачно и солнце не палило, как вчера, однако пасмурный день лишь усиливал общую атмосферу сонного царства, словно в этот день лавочку прикрыли даже небеса.

Сзади до Анны долетал шум ссоры.

– Не надо меня спрашивать! Не спрашивайте меня! Это же я – та идиотка, которая все перепутала! – бушевала Николь. – Завтра по расписанию Сиена, но, если вам так угодно, езжайте на рынок в Монтеперсо, я и одна съезжу в Сиену!

Неудивительно, что все ставни забраны. Местные почуяли приближение американцев. И наблюдали за ними. В окне второго этажа одного из домов, стоявших вдоль улицы, Анна заметила два силуэта. Отвернувшись от нее, фигуры смотрели на дорогу – туда, где скандалили Пэйсы. Анна не видела, но чувствовала, что есть и другие глаза, другие наблюдатели, которые следят и за ее семьей, и, несомненно, за ней самой. Она предпочла не выискивать их взглядом.

«Походи, поспрашивай». В этой деревне открыто только одно заведение.

Высокая церковная дверь легко открылась и с легким шорохом закрылась за Анной, поглотив все звуки, кроме звука ее собственного дыхания и стука шагов, эхом отдававшихся в полумраке.

Церковь оказалась маленькой, но просторной и похожей на пещеру – типичный романский стиль, разве что неф чуть шире, а своды пониже, чем в других церквях, где бывала Анна. Все скромно, как полагается в Италии, и все же отделка и убранство выглядят намного богаче по сравнению с унылым аскетизмом церкви в Огайо, которую ее заставляли посещать в детстве. Внутри тоже было пусто и безлюдно, однако в воздухе висел слабый, узнаваемый запах ладана. Закрыв глаза, Анна втянула его ноздрями. Вчера здесь все-таки служили мессу.

– Ciao?[18] – окликнула пустоту Анна. Ей ответило лишь эхо. Значит, и тут ничего не светит, кроме короткой передышки.

По обе стороны от узких проходов располагались боковые нефы с деревянными алтарями, уставленными десятками свечей, стену над каждым из двух алтарей украшала большая фреска. Анна узнала «Оплакивание Христа» и «Благовещение», но тусклый свет, в котором сливались цвета, не позволял оценить изображения.

Горела одна-единственная свечка – свидетельство, что в Монтеперсо этим утром кто-то все-таки бодрствовал. Анна знала, что свечи предназначаются для молитв и пожертвований, но ей хотелось рассмотреть фрески, к тому же вокруг никого не было, поэтому она взяла горящую свечу и от нее зажгла остальные, все пять десятков с одной стороны и столько же – с другой.

Отступив назад, она выдохнула, медленно и шумно, словно погрузилась в горячую ванну. О да! Именно так по замыслу художника должно было выглядеть это место. Море колышущихся огоньков оживило «Пьету». Глядя на Марию, которая прижимала к груди мертвого Христа, Анна почти слышала ее дыхание.

Боттичелли? Похоже, но нет. Тогда, может быть, Якопо дель Селлайо?[19] Он учился вместе с Боттичелли, а потом застрял в роли Сальери и всю жизнь пытался превзойти гений своего Моцарта.

Как бы то ни было, Селлайо в миллион раз талантливей, чем она, с усмешкой признала Анна, но это не лучшая пьета из тех, что она видела; впрочем, ей попадались и откровенно уродливые. Все дело в том, как передан образ Иисуса, в выражении его лица. Он как будто еще не умер, не избавился от мук, не обрел вечную жизнь, его черты искажены болью и страхом, Мария же словно бы пытается его поднять. Сильная, тревожная картина. Анне, честно говоря, не понравилось. Чересчур реалистично.

«Благовещение», по ее мнению, тоже нечто из ряда вон – определение, конечно, не из высокой искусствоведческой терминологии, но зато подходящее. Прежде всего, Анна раньше не видела Марию с таким оттенком волос, ядовито-желтым цветом «Гаторейда». Необычное решение. И еще: в женщине на фреске было что-то знакомое и вместе с тем неправильное. Скорее всего, Анна встречала это лицо на другом полотне, и оно ей запомнилось, – художники эпохи Возрождения имели привычку передавать друг другу одних и тех же моделей, светских львиц – дочерей богатых отцов или модных куртизанок, – посредством холста и кисти превращаемых из блудниц в непорочных дев.

На непорочную деву эта Мария как-то не тянула. Вот Гавриил спускается с небес и сообщает, что пирожок уже в печи, а пекарь – сам Господь, но библейского благоговения она явно не испытывает. Напротив, она ухмыляется, взгляд надменный, словно для нее это не новость и она сама же все и устроила.

Анна быстро прошлась по остальной части церкви. Обнаружила пару надгробий с интересными резными скульптурами, но ничего столь же любопытного, как фрески. Она уже двигалась к выходу, когда пламя свечи выхватило из темноты несколько могильных плит, вмурованных в пол. Она присела на корточки и всмотрелась.

Шесть надгробных камней, на всех одна фамилия – де Феличибус. Все скончались в 1505 году. Некоторые плиты были украшены резными розами, и на них интервал между датой рождения и датой смерти был совсем коротким. Видимо, в тот год свирепствовала чума.

И только выпрямившись, Анна заметила оплетающий могилы узорный орнамент: виноградная гроздь и вьющиеся меж плитами лозы. В правом верхнем углу – птица. Галка. Taccola. Точно такая же, как на ключе, Анна в этом не сомневалась.

Сзади лязгнула дверь. Схватившись за грудь, Анна резко обернулась.

В церковь на цыпочках вошел Бенни – плечи зажаты, весь напряжен. Ему с детства было не по себе в храмах, даже в самых красивых. Тем не менее, приезжая в Огайо, он всякий раз вместе с матерью шел на службу.

– Мы едем не пойми куда на поиски понедельничного рынка, – сказал Бенни. – Это ты все тут зажгла? – Он указал на свечи и покачал головой. – Ох, Анна.

– Иди-ка взгляни. – Она жестом подозвала Бенни и показала на надгробные плиты, стараясь на них не наступать. – Думаю, они жили на вилле.

– На нашей вилле? – Бенни провел пятерней по волосам. – Между прочим, за каждую зажженную свечу положено класть монетку в банку для пожертвований. Это католическая церковь, Анна, тут забесплатно не молятся.

Он шутливо толкнул сестру бедром.

– Ладно. – Она пихнула его в ответ. – У тебя есть евро?

Бенни фыркнул.

– Есть двадцатка, но я ее не отдам. Просто погаси свечи и идем отсюда. Ты в моей команде. Тот, кто первым найдет рынок, звонит остальным, и я хочу выиграть.

Анна решила, что гасить свечи – как-то неловко. Выходя, она оглянулась, напоследок еще раз полюбовавшись мерцанием огоньков. Этому месту необходим свет, сказала она себе с блаженной улыбкой, однако тут же помрачнела, представив, как свечи догорают до конца, деревянные столы вспыхивают от случайной искры, пламя перекидывается на фрески и напрочь сжигает ядовито-желтые волосы этой вульгарной Марии.