Я ахнула, когда пол ушел из-под ног, погрузив меня в тени и туман. Я ощущала присутствие Сонаги, как будто окружающая меня темнота – сама мать имуги. Я падала вниз, хватаясь руками за туман, словно он мог спасти меня от ужасного удара, который, несомненно, приближался.

Но я зависла в темноте, тяжело дыша, обезумев от растерянности.

– Сонаги? – крикнула я, и мой голос разнесся эхом, словно в огромной пещере. – Сонаги!

Мгновение спустя до меня донесся ее голос, мягкий и ободряющий. Туман погладил меня, как успокаивающее материнское прикосновение.

– Не бойс-с-ся, дочь моя.

– Где мы? Что это? Я сказала, что не…

– Мы с-с-связаны, ты и я. – Огромные, как луны в Кёльчхоне, глаза блеснули в темноте. – Твоя чеш-ш-шуя была моей. Я чувс-с-ствую ее в тебе, дочь моя. Наши мыс-сли могут быть с-связаны, потому что мы друг для друга как гром и молния. Поэтому я могла приходить к тебе во с-снах. Не бойс-с-ся, Лина. С-с-с тобой ничего не с-с-случится. Я покажу тебе вос-с-споминания. С-со мной ты в безопас-с-сности.

Осознание того, что наши разумы связаны, потрясло, вызвало болезненный приступ страха. Каким-то образом я стала дочерью Сонаги.

– Воспоминания, – повторила я; сердце гулко билось в груди. – Ты хочешь сказать…

– Не бойс-с-ся, – шепотом повторила Сонаги, прежде чем тени и туман заклубились передо мной, создавая непроницаемый мрак.

Когда он рассеялся, я оказалась на поле боя.

Рев сражения окружил меня, а земля, на которой я стояла, насквозь была залита лужами золотистой и бирюзовой крови, по которым ползали жужжащие мухи. Мои глаза широко распахнулись. Поле боя было покрыто грязью и кровью; небо изрезано молниями; а вокруг высились горы с белыми вершинами, в которых я узнала хребет Йэпак. Воздух был пропитан запахом пота и насилия, и я задыхалась от него, не в силах осознать то, что вижу.

Земля кишела имуги – огромными бирюзовыми змеями, похожими на Сонаги, хотя у них не было ее капюшона. Из их пастей сочился яд; они бросились на существ, в которых я узнала токкэби, – элегантных мужчин и женщин, облаченных в боевые доспехи, исчезающих и вновь появляющихся из коридоров теней, с оружием, пропитанным темно-зеленой кровью, которое впивалось в чешую шипящих змей. Мои глаза расширились. До создания Кёльчхона все токкэби могли переноситься. Мне показали далекое прошлое.

Один из токкэби упал, и его тут же поглотил имуги. Я ахнула.

Голос Сонаги эхом разнесся по полю боя, заглушая грохот сражения.

– Вот во что они нас-с-с превратили, – услышала я голос змеи. – В воинс-ственных и жес-стоких. Но мы не вс-сегда были такими. Мы жили отдельно от богов и токкэби. Мы были мирными с-с-созданиями, обитали на пляжах и в реках с-с-с благос-с-словения Ёнвана и Хабэка… Но они пришли к нам с-с-с оружием и желанием воевать. Они убили наших детей. Злобные творения богов пришли к нам с-с-с клинками, и мы почувс-ствовали вкус-с-с их плоти.

Поле битвы резко сменилось ночным пляжем. Люди, грязные, с оскаленными от ярости зубами, бежали босиком по песку с горящими факелами в руках, выкрикивая боевые кличи. Я, пошатываясь, рванула за ними к отдаленной скале на пляже.

Видение вновь изменилось; теперь я стояла в пещере, наблюдая, как океан пламени подбирался все ближе и ближе к входу. Позади меня имуги отступили в тень, в их ярких глазах отражался страх. Маленькая змея, детеныш, заплакала, и мать обвила ее хвостом. Огромный имуги, отец, стоял рядом со мной, и из его пасти капал яд.

– Они хотели забрать нашу чеш-ш-шую, – прошептала Сонаги, когда десятки стрел пронзили самца.

Он с криком упал в холодные ладони океана, проникающие в пещеру, и детеныш тоже закричал. Темная вода окрасилась в зеленый цвет, а смертные продолжили наступление, безжалостные и неистовые.

– Когда-то она была дороже золота. Мы были для них лишь их с-собственнос-с-стью, пос-сягнувшей на царс-с-ство, которым, как им казалось, они владели. Боги с-совершили ош-ш-шибку, с-создав их. Они наделили их жадностью, забыв про с-сочувс-с-ствие.

Смертные ворвались в пещеру. Я закрыла глаза, когда запах крови усилился, а шипение и крики стали громче. Я услышала отвратительные глухие удары оружия, когда оно опускалось снова и снова в попытке разорвать твердую как алмаз плоть. Я с гадливым чувством вспомнила, как Асина пилила мое горло. Тело онемело, мне стало холодно, когда имуги закричали от мучительной боли.

– Мы умоляли богов защитить нас-с-с от их созданий. Но они не ответили на наши молитвы. Даже наш с-создатель, Мирык, отвернулс-с-ся от нас-с-с. Это была резня, – тихо продолжила Сонаги. – Мы никогда не причиняли вреда людям. Мы никогда не причиняли им зла. Однажды мы даровали им дождь для их урожая. Мы умеем вызывать шторм. Но они вс-се равно приш-ш-шли за нами. Нам ос-ставалось лишь измениться. Кто-то назвал бы это эволюцией.

Когда я вновь открыла глаза, все вокруг снова изменилось. Я была на пляже, по которому бежали люди с факелами и оружием, но в этот раз имуги выползли из пещер и разорвали людей острыми клыками. Наблюдая за смертью людей, я испытала… ужасающее чувство удовлетворения. С грозового неба в море низвергались потоки дождя, без сомнения вызванного имуги.

Мое сердце дрогнуло, когда я представила, как Сонаги поливала фермерские земли дождем, а в ответ получила вилы и такую яростную ненависть.

– Война продлилась семьс-с-сот лет и с-с-семь дней. – Мы вернулись на поле боя, и у меня закружилась голова. – В течение первых с-столетий войны боги и токкэби, рожденные от смеш-ш-шения нашей крови и крови богов, с-сформировали грозную армию. Они с-сос-слали нас-с-с – или думали, что с-сослали, – в царство Ёмры, в Чос-с-сын. Но мы не задержались там надолго, ис-спользуя подземный мир только как мес-с-сто для отдыха и вос-с-становления с-сил вдали от врагов. Потому что у нас-с было такое же право на сущес-с-ствование на земле, как и у людей. И все же мы никогда не были желанными с-соседями, потому что с-смертные с-своей охотой превратили нас-с в хищ-щ-щников. Теперь они боятс-ся нас. Как и токкэби. Как и боги.

– И боги ушли, – выдохнула я, глядя на сгущающиеся черные грозовые тучи. – Потому что они боялись вас.

– Это лиш-шь одна из причин, дитя. Они боялис-сь нас. Они ис-спугалис-сь наш-шей эволюции. Мы так быстро превратилис-сь из мирных в жес-с-с-токих, из с-слабых в с-сильных, что они не захотели наблюдать за тем, что будет дальш-ше. Ибо изменения не закончилис-сь. И война их только подс-стегнула. Пос-сле ухода богов токкэби с-стали пос-следней линией обороны против наш-ш-ших с-сил. Но мы проигрывали.

На поле битвы сотни имуги истекали кровью. Внутри у меня все сжалось, когда я увидела, как седовласый токкэби с темной, покрытой синяками кожей победоносно кричал, вонзая клинок в поднимающуюся на дыбы змею. Чан. Генерал Руи. Я не видела самого Руи, хотя искала его. Я видела лишь смерть, и меня затошнило.

– Тогда мы потеряли вс-сякую надежду, – прошептала Сонаги. – Но нас-с пос-сетил лиш-ш-шь один бог, который, казалось, нас-слаждалс-ся нашей гибелью и с-смертью, которую мы принес-с-сли. Нас-с по-с-сетил Ёмра – бог с-смерти; он предложил нам с-свое царс-с-ство в качес-стве убежища для изгнанников. И вмес-сте с этим произнес-с Пророчес-с-ство.

Я ощутила приторный запах увядших роз и крови. Это был Чосын. В моих ушах громко звучал рев реки Сочхонган. Я оказалась на передовой армии имуги и вместе со всеми наблюдала, как из темного тумана вышла гибкая фигура.

Ёмра. Я упала на колени, дышать становилось все тяжелее.

Бог смерти. Когда-то я представляла его своим покровителем.

Его пронзительные сиреневые глаза, того же цвета, что небо Чосына, были прикованы к имуги. Я смотрела на него и дрожала. Ёмра. Бог. Настоящий бог. Он был высок – наверное, футов семь, – с кожей бледной, как мрамор, и волосами темно-синими, как самые глубокие глубины океана. Лицо его было сурово, жестоко и ужасно.

Он был прекрасен.

Сонаги скользнула ему навстречу из армии имуги, задела меня, даже не подозревая о моем присутствии.

– Ёмра, – приветствовала она. – Мы не ждали твоего появления.

Ёмра ухмыльнулся и открыл рот, однако из него не вырвалось ни слова. Его голос – это хаос и рев ветра, ужас и кровь. Но за этим скрывались облегчение, угасающая боль, холодное спокойствие и тишина. Гармония и ужас – я поняла, что это язык смерти.

Сонаги явно понимала его, потому что она внимательно слушала, неподвижная как камень. В армии позади меня было тихо, и в воздухе витали дурные предчувствия. Закончив говорить, Ёмра не бросил на меня ни единого мимолетного взгляда и скрылся в тени.

И все же на мгновение мне показалось, что два лиловых лучика осветили мои глаза из глубины тумана, прежде чем полностью исчезнуть.

Сонаги повернулась к армии и улыбнулась, обнажая блестящие клыки.

Спустя мгновение Чосын исчез, и мы вернулись на поле боя, но в этот раз армии имуги и токкэби неподвижно стояли друг против друга. И только Сонаги медленно пробиралась к месту встречи между двумя силами.

– Пророчес-с-ство, – прошептала Сонаги, – было больш-ш-ше, чем прос-сто предс-сказание. Это было указание, данное нам богом. Указание, как по-нас-стоящему вернуть Ис-сын. И нам приш-ш-шлос-сь отс-ступить на время, это было необходимо. Но токкэби не с-следовало это знать. Когда они попрос-сили о вс-с-стрече, мы с-соглас-сились, потому что понимали, что это приведет к выгодной с-сделке, ведь, в конце концов, мы проигрывали… но победа дорого обош-ш-шлась токкэби.

– Что было в Пророчестве? – В горле пересохло. Сонаги уже упоминала о нем.

– С-с-смотри, – прошептала Сонаги.

Я похолодела – отряд токкэби расступился перед мужчиной, который вышел навстречу Сонаги.

Руи. Мой Руи.

Он был моложе, намного моложе, и душераздирающе красив. Его волосы были коротко подстрижены, взъерошены и перепачканы кровью. Его лицо было ясным, в нем еще не появилось то жестокое веселье, которое он так часто использовал в качестве защиты. В темно-серых глазах светился страх, губы сжались в тонкую линию, но он высоко держал голову. Венчающая его голову корона токкэби – венец из серебряных шипов – сверкала на фоне темного неба. Я заметила, что в правой руке Руи сжимал Манпасикчок. Но Руи рассказывал, что Манпасикчок не действует на монстров.

Руи остановился в десяти шагах от Сонаги. Он дрожал, несмотря на то что у токкэби было хоть и небольшое, но преимущество.

«Имуги», – сказал он, и его голос звучал совсем не так, как я ожидала. Вместо того, чтобы быть холодным и чистым, он хрипел и скрежетал.

Сонаги молча наблюдала за ним.

Руи кашлянул, и на землю упала капля золотой крови. Только тут я осознала, что он ранен и едва стоит на ногах. Я боролась с желанием подбежать к нему. Но в этом воспоминании мы находились по разные стороны.

«Я предлагаю сделку. Снисхождение, если вы его примете. – Руи выпрямился и с явным трудом повысил голос. – Вас превзошли и перехитрили. Ваши силы истощились, и так будет продолжаться».

«Как и ваши», – подумала я, оглядывая армию позади него. Чан тяжело опирался на Хану, с его тела капала кровь. Сама Хана была бледна, ее веки отяжелели, на лбу виднелся открытый порез. Войско токкэби тоже пострадало. Почти каждый солдат зажимал ладонями раны. У них было не такое уж больше преимущество.

Я подозревала, что эта встреча – не снисхождение, как назвал ее Руи, а надежда на перемирие.

Нервно оглядывая армию Руи, я заметила в толпе Кана. Его темно-рыжие волосы слиплись от пота, руки сжимали посох. Он внимательно, стиснув губы, слушал речь императора.

«Возвращайтесь в Чосын, – сказал Руи, сжав белый Манпасикчок. – У вас нет другого выбора, кроме как вернуться в царство мертвых. Мы тоже отправимся в изгнание в свое собственное царство и тоже будем страдать».

Мне показалось, что в его глазах заблестели слезы. Горло сжалось.

Так вот как был создан Кёльчхон. Вот каково происхождение королевства Руи.

Вот что он скрывал от всех, кроме тех, кто присутствовал на поле боя в тот день. Ибо злополучные мятежники так и не узнали, почему токкэби заперты в Кёльчхоне, почему покинули Исын.

Император Ханыль Руи держал там токкэби не ради собственного развлечения. Он не потерял контроль над Тремя королевствами, как рассказывали исторические книги.

Руи сам загнал себя в ловушку, заключив сделку. Эту сделку. Я нервно облизнула губы, взглянув на Сонаги.

Имуги на поле медленно наклонила голову. Моргнула. И потянулась вперед, приподнимаясь, чтобы посмотреть на императора сверху вниз.

«А что с наш-ш-шей потребнос-стью в еде? – Ее голос звучал иначе, но я не успела удивиться, поскольку она заговорила снова. – Ты же не хочеш-ш-шь, чтобы мы голодали, маленький император?»

Руи закрыл глаза, словно от боли.

«Сунпо», – процедил он.

Сонаги повернулась так, чтобы заглянуть императору Токкэби через его плечо.

«С-сунпо, – задумчиво повторила она. – Что нам может предложить эта маленькая южная деревуш-ш-шка?»

«Я уступлю контроль над всеми территориями, кроме Сунпо, – ответил Руи, дрожа от ярости и прилагая усилия, чтобы оставаться спокойным. Ему явно было нелегко произнести эту убийственную фразу. – Раз в год ты и твое… потомство будут лакомиться мясом, которое вам так нравится, в залах моего королевства. Я удовлетворю тебя настолько, что ты сможешь питаться тем, что соберешь в Чосыне, до следующего пира. До, – процедил он сквозь зубы, – следующей Ночи Жатвы».

И когда он произнес эти слова, я поняла, что именно это он так старательно скрывал от меня. Мой желудок сжался, и с губ сорвался громкий вздох, но Руи его не услышал. Он был всего лишь воспоминанием в сознании имуги.

Вот она, тайна похищенных людей. С помощью Манпасикчока Крысолов собирал их для ежегодной Ночи Жатвы, когда имуги выходили из Чосына и пировали, пожирая людей в залах Кёльчхона.

Вот почему Ынби пришлось вернуться в Сунпо той ночью, чтобы быть вне опасности. Ужин со старыми друзьями.

Я не слышала следующие слова Сонаги, потому что мир рухнул и я снова стояла в канализации, глядя в глаза Сонаги. Я отстранилась, сердце бешено колотилось в груди.

– Его с-сделка не имела смыс-с-сла. Мы вс-се равно отс-ступили бы. – Сонаги рассматривала меня, прищелкивая языком. – Но он ведь этого не знает, верно.

– Я… я не знаю. – Руи сказал, что имуги отступили по собственному желанию. Он никогда не упоминал о сделке. Я сморгнула слезы, хотя и не совсем понимала, почему плачу. Я вообще ничего не понимала. – Я так не думаю.

«И мы не расскажем ему».

«Но…»

Я отшатнулась, когда Голос пресек мое возражение скрюченной когтистой рукой. Глаза Сонаги сузились от беспокойства.

– Что-то тревожит тебя, дитя?

«Пророчество. – Голос прозвучал странно самодовольно. – Давай узнаем о Пророчестве. Пророчество, Пророчество, Пророчество, Лина…»

Нет. Нет. Я изо всех сил сопротивлялась. Если Голос так желал услышать это Пророчество, значит, мне не стоило этого делать. Но я была измотана и не смогла сдержать слов, которые сами рвались с губ.

– Пророчество, которое принес Ёмра, – прошептала я; мои губы послушно двигались. – Пророчество, которое велело вам отступить. Я не услышала слова. Я не поняла Ёмру.

Сонаги наклонила голову:

– Я рас-с-скажу тебе, дитя, но я должна предупредить тебя, что однажды ус-с-слышанные пророчества неизбежно с-сбываются. Ос-с-собенно когда их слышат те, о ком они говорят.

Несколько мгновений мои губы просто беззвучно шевелились.

– В Пророчестве идет речь обо мне?

Имуги промолчала, но я все поняла по ее золотым глазам.

Я была сбита с толку:

– Я… я не понимаю.

– Тебе реш-ш-шать, хочешь ли ты услыш-ш-шать его, дочь моя. Но услыш-ш-шать его – значит принять свою судьбу. – Ее капюшон распахнулся, а тело напряглось от волнения. Она хотела рассказать мне. Хотела, чтобы я приняла будущее, о котором говорилось в Пророчестве.

«Послушай. – Голос просто гудел от предвкушения. – Послушай, Лина».

«Нет. Дай мне подумать. Что, если вновь начнется война, что, если я стану монстром, что, если боги посчитают меня… это нехорошо. Я не хочу знать. Нет. Не хочу».

Услышав Пророчество, я потеряю себя.

Услышав Пророчество, я буду недостойна милости богов. Даже те, кого я считала своими покровителями, будут презирать меня. Они сражались против имуги, и, если я стану монстром, они возненавидят меня.

Кроме, возможно, Ёмры.

Но…

«Послушай!» – прорычал Голос, и от этого звука в голове затрещало. Никогда Голос не был таким громким, таким требовательным и ужасным. У меня не осталось сил на сопротивление. Его холодные пальцы обхватили мой язык, и в моих глазах вспыхнула тревога, когда он произнес слова, которые я не успела остановить.

– Расскажи мне.

Нет. Нет. Нет.

Я в ужасе зажала рот рукой, но было уже слишком поздно брать свои слова обратно, потому что Сонаги заговорила тихим голосом, исполненным благоговения, и мне оставалось лишь слушать ее. Ноги и руки не слушались меня, застыв во времени, как насекомое в янтаре. Голос с удовлетворением наблюдал, как мой здравый смысл боролся за то, чтобы удержаться на плаву, противостоять нападению на мой разум, отогнать благоговейные слова, срывающиеся с раздвоенного языка имуги, и тяжесть, которую они несут.

Но все попытки были тщетны.

Лучшая часть меня тонула в этих словах. Лучшая часть меня умерла, сменяясь на что-то темное, зловещее и смертоносное.

«О боги, – успела подумать я, прежде чем сознание погрузилось во тьму. – Что я наделала?»