ОТ МАШИ

Мы часто называем наш подкаст вариантом публичной терапии. Не знаю, существует ли такой термин официально, но для нас он стал точкой опоры. Это возможность говорить о беспокоящем открыто, в диалоге, понимая, что нас услышат другие. Появляется эффект камеры: ты вроде бы хочешь быть «хорошим», но при этом не можешь лгать. Это вызывает внутренний конфликт – ты всё время как будто играешь роль, но внутри пытаешься вернуться к себе, к тому, что для тебя действительно важно. Так возникает странная двойственность: ты в образе, но хочешь быть настоящим. Мысль неочевидная, но довольно точная.

Я не ожидал, что книга тоже станет для меня форматом публичной терапии. Она задумывалась как история мужа и жены, рассказанная с двух точек зрения. Но чем дальше я продвигаюсь в части, где пишу про измену, тем больше чувствую сопротивление. Несколько недель я не мог понять, в чём именно оно состоит. В том, чтобы описать саму измену? В открытости? В страхе быть осуждённым? Кажется, сейчас я понял. Это не про измену. Это про одно из самых тяжёлых чувств, которые я когда-либо проживал – ощущение, что тебя больше не любят.

Фраза «кажется, я тебя больше не люблю» – это, наверное, самая страшная вещь, которую я слышал в момент нашего кризиса. За ней стояло ощущение, что тебя не выбрали. Что тебя не хотят. Что ты не нужен. Классическая, до физической боли, травма отвержения. Я тогда бесконечно думал: что такое любовь? Как она уходит? Можно ли её вернуть? Я задавал эти вопросы и себе, и Маше, и терапевту, и книгам. Мы говорили об этом десятки, сотни раз. В одном из разговоров Маша сказала: «Я тебя, конечно, люблю, всё, что у нас было – это важно. Но эта любовь теперь как между братом и сестрой. Вдохновения, яркости, желания – нет. Как будто бы ничего не осталось».

Это была фраза, после которой ты просто не знаешь, что делать. С этим невозможно поспорить. Это нельзя «починить» за вечер. Конечно, я начал действовать. Я снова начал ухаживать за Машей. Дарил цветы. Делал всё то, что делают в романтических историях. Всё то, что когда-то было между нами. Я был в состоянии влюблённого, почти подросткового пыла, и мне казалось – если я просто верну ту атмосферу, которая когда-то была, всё вернётся. Но у Маши это вызывало скорее замешательство. Потому что всё это шло от человека, который несколько лет до этого был закрыт, недоступен. И этот контраст вызывал у неё не отклик, а тревогу. Она как будто не успевала за мной.

В этом, наверное, был ещё один тяжёлый удар. Ты стараешься вернуть любовь, а другой человек просто не может её взять. Не потому, что не хочет – потому что его контейнер под это пока закрыт.

Сама идея «влюбить в себя другого человека заново» казалась мне абсурдной. Это как будто приворот – не в метафоре, а буквально. Как будто ты должен произнести какое-то заклинание, стать кем-то другим, только чтобы снова быть желанным. Я перепробовал тогда кучу вещей, о которых сейчас вспоминать то ли неловко, то ли стыдно. Где-то хочется посмеяться, а где-то хочется просто забыть. Самое неприятное в этом периоде – это то, что ты действительно начинаешь думать: а как бы мне измениться, чтобы снова понравиться. Начинаешь перераспределять внутренние ресурсы, вести себя иначе, выглядеть иначе – не потому, что хочешь расти или меняться, а потому что хочешь, чтобы тебя снова полюбили.

Конечно, снаружи это выглядит, мягко говоря, не очень. И работает не просто плохо, а чаще всего против тебя. Маша не верила, что это «новый я». Она говорила, что это реакция на её слова, что это временная компенсация. Что если мы останемся вместе, всё это закончится и я снова стану прежним. И она была права. Такое состояние не может длиться вечно. Это как начальная влюблённость, когда оба подстраиваются, рисуют себя такими, какими хотели бы быть, а потом гормоны уходят и проявляется реальность.

Мне до сих пор больно вспоминать этот период. Потому что в его основе была мысль: меня могут не полюбить. Не выбрать. Не захотеть. Это и нарциссическая история – «как, меня, такого прекрасного?», и детская позиция – «если ты любил меня раньше, то должен любить всегда». В этой точке столкновения с «нет» рушится всё. Рушится ощущение защищённости, представление о себе, контроль, который ты хотел сохранить.

Маша тогда не знала, что чувствует. Ей нужно было время, чтобы понять. А я не был готов ждать. Я сжигал себя, стараясь выжать из неё чувства, внимание, нужные слова. И только тогда, когда я по-настоящему дал ей свободу – не в виде «делай как хочешь», а в реальном внутреннем отпускании – что-то начало меняться. Пришло осознание, что я не могу заставить другого человека любить. Даже если мне это удастся, последствия будут разрушительны. Эта мысль была тяжёлой, приживалась долго – месяцев восемь или девять. Это не происходит за вечер.

В наших отношениях было много созависимости. Видимо, именно поэтому идея «не выбирать меня» казалась мне невозможной.

Даже сейчас, если представить, что Маша может снова сказать: «Я тебя больше не люблю», у меня внутри поднимается тревога. Это что-то, что я до сих пор не могу до конца вместить. Я понимаю, что уже не повторю те же действия, что делал тогда. Не буду хвататься, уговаривать, пытаться вернуть любовь любой ценой. Но, честно, я всё ещё стараюсь обходить эту тему стороной.

Впоследствии мы начали говорить о привязанности, о любви, об отношениях. Начали разбирать, что мы вкладываем в слово «любовь», и почему оно иногда начинает звучать так больно. Фраза «я тебя больше не люблю» распалась на части. Она перестала быть приговором. Мы поняли, что любовь может быть в злости, в раздражении, в восхищении, в нежности, в грусти. Что отношения – это не только вдохновение и фейерверки, это целый спектр состояний. И когда мы научились видеть в этом спектре себя и друг друга, стало немного легче дышать.