ОТ МАШИ

Когда я впервые поняла, что во мне появилась влюблённость, это ощущение было одновременно прекрасным и пугающим. Оно очень ярко считывалось в теле: что-то родное, привычное, будто давно забытое – и в то же время опасное, чуждое, страшное. Меня никто никогда не учил, что делать, если ты замужем и вдруг чувствуешь влечение не к своему мужу. Никто не рассказывал, как вообще с этим быть. А внутри меня в тот момент соединилось всё: восторг от самого светлого, самого живого чувства и ужас от невозможности его проживать.

Я помню, как поделилась этим с одной хорошей знакомой. Я тогда была в панике, в слезах. Мне казалось, что всё, что я ощущаю, – преступление. Я ждала осуждения, но она неожиданно сказала: «Блин, здорово. Я тебя поздравляю». Я не могла поверить в её слова. Мне хотелось воскликнуть: «Ты с ума сошла? Я замужем. У меня есть семья. Я не хочу разрушать то, что у меня есть. Я не хочу этого чувства. Я хочу его вырвать с корнем. Затоптать. Уничтожить». Я была уверена: так чувствовать нельзя. Это опасно. Это путь в никуда.

Я пыталась не показывать никому, что со мной происходит. Это стало моей самой страшной тайной. Мне казалось, что об этом можно рассказать только одному человеку – моему терапевту. И спасибо терапии, её конфиденциальности, её бережности – потому что мне было некуда больше нести эту правду. Сейчас, из той точки, где я нахожусь, я уже понимаю: если бы со мной такое произошло сегодня, я бы пришла с этим к Лёне. Не с обвинением, не с требованием, а с открытым сердцем. Я бы сказала: «Мне кажется, я влюбилась. Я не знаю, что с этим делать. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Но мне важно понять, что сейчас со мной происходит. Давай это обсудим». И, возможно, уже сам этот разговор снял бы часть напряжения. Потому что влюблённость – это чувство. Оно может пройти. Оно не равно действию. Но тогда я этого не знала. Тогда я просто испугалась.

Я осталась с этим одна. Опять. Всё, что поднималось в терапии – изоляция, невозможность быть с кем-то в своих чувствах, – всё повторилось. В отношениях с Лёней я чувствовала отдаление, отстранённость. Я не знала, как подойти, как начать говорить. А ещё – я боялась. Боялась быть непонятой, брошенной, униженной. Я боялась, что правда разрушит то немногое, что у нас осталось. Поэтому я молчала.

И я жила с этой влюблённостью девять месяцев, как с тайной. Она настаивалась, обрастала фантазиями. Мы переписывались с этим человеком. Он был в другом городе. Мы просто общались. Нейтрально, без флирта. Но в каждой букве, в каждом слове я получала то, чего мне так не хватало – интерес, внимание, участие. Он даже не знал, что я влюблена в него. И, возможно, ему это было не нужно. Мне хватало самой фантазии. Моей головы, моей пустоты, в которую он вливался.

Всё изменилось в феврале 2022 года, спустя полгода переписки. Я снова поехала в родной город. Официальный повод – встреча одноклассников. Настоящая причина – желание понять, что между нами. Переписка становилась всё теплее, и мне казалось, что чувства взаимны. Я хотела в этом убедиться. Хотела перестать жить между двух реальностей. Мы встретились. Это была простая тёплая встреча без признаний. Но я вернулась домой с уверенностью: да, он тоже чувствует. Да, я ему важна. И с этого момента наши переписки зазвучали по-другому.

Параллельно наши отношения с Лёней не становились честнее. Я продолжала отдаляться. Прятаться в телефоне. Жить двойной жизнью. И никто мне не задавал вопросов. Иногда люди спрашивают: «А он что, не замечал? Он ничего не чувствовал?» Мы говорили об этом позже, в подкасте. И Лёня тогда сказал: он чувствовал, догадывался, но ему было страшно это признавать. Он не хотел знать. Не хотел сталкиваться с правдой. Наши отношения стали фасадом: красивая картинка, поездки, планы, ребёнок. Внешне всё было нормально. А внутри я была в браке с одним человеком и во влюблённости с другим.

Я не до конца понимала, что именно я делаю, – мне просто казалось, что мне жизненно необходимо что-то настоящее, яркое, живое, что способно вытащить меня из серой, тяжёлой, невыносимой рутины, и в этом своём стремлении я, по сути, убегала от всего, что требовало взрослости: от тяжёлых разговоров, от необходимости что-то прояснять, от ответственности за наши отношения, за то, что происходит между нами, за честный взгляд в глаза.

Я не делала выбор, я просто ускользала в более лёгкую, иллюзорную реальность, где не нужно было отвечать, справляться, говорить правду.

И влюблённость, которая тогда случилась, казалась мне чем-то вроде спасения, но за ней, конечно, стояло моё нежелание – или даже неспособность – встретиться с собой настоящей и с той правдой, которую я больше не могла не замечать. Простыми словами, я избегала ответственности и не делала выбор.

Всё продолжалось до того самого дня в апреле, когда Лёня взял в руки мой телефон, прочитал переписку и увидел в ней всё: и любовь, и тепло, и ответы, и полунамеки, за которыми ясно чувствовалось живое настоящее чувство – то, что он, возможно, и так уже знал, но теперь получил подтверждение, оформленное словами. Именно в тот момент, когда правда наконец раскрылась, что-то во мне будто отмерло и одновременно проснулось: я словно очнулась от долгого сна, как будто меня окатили ледяной водой, и всё, что до этого казалось лишь игрой воображения, стало пугающе реальным. И я поняла: я стою в точке, из которой уже нельзя отступить, нельзя закрыть глаза и сделать вид, что ничего не произошло – нужно было идти дальше, потому что оставаться в иллюзии стало невозможно.