Христианство с момента своего появления было городской религией. Об этом недвусмысленно свидетельствует генезис латинского слова «язычник» — paganus[93], то есть жители пага (pagus), городской округи. Римляне использовали термин paganus как уничижительный по отношению к дремучим селянам, а христианская эпоха принесла новый смысл: горожане исповедовали христианство, в то время как деревенщина прозябала во тьме язычества. И действительно, отголоски язычества дольше всего задерживались именно в сельской местности.
Однако уже первые века христианской истории показали: быть христианином в большом городе нелегко. Шум, развлечения и материальные соблазны оставляли мало возможностей для сосредоточенной молитвы, поэтому те, кто стремился радикальным образом следовать учению Христа, надеялись обрести свободу от городской повседневности. Отважные мужчины и женщины уходили из города в пустыню, чтобы вести там подвижническую жизнь, — так в III веке в Египте и Сирии возникло христианское монашество. Идея бегства из города в отдаленное и уединенное место, в пустыню, оставалась актуальной и для западноевропейских монахов вплоть до начала XIII в. Бенедиктинцы, цистерцианцы, картузианцы и другие монашеские ордены возводили свои аббатства в уединенных местах, где красота природы говорила о величии Творца: если город был новым Вавилоном, то в стенах монашеской обители воссоздавался некогда утерянный человеком Рай. Современники были уверены: для того чтобы вести действительно святую жизнь, необходимо быть монахом и не обитать в городе.
Вопреки понятному скептицизму монашествующих, город жил церковной жизнью в собственном ритме и пространстве.
Месса святого Григория
Неизвестный автор, XVI в. The Metropolitan Museum of Art
Церковный календарь определял время горожан точно так же, как определял время всех жителей средневековой Европы. С VIII столетия общепринятым стало летоисчисление от Рождества Христова, которое предложил в середине VI в. Дионисий Малый, а популяризировал Беда Достопочтенный (ум. 735). В то время как интеллектуалы продолжали использовать для нумерации чисел месяца римскую систему календ, нон и ид, для простого человека ритм работы и отдыха задавал семидневный цикл, начинавшийся днем, когда Христос восстал из гроба, то есть воскресеньем. Воскресенье было временем для посещения церкви и отдыха. Соблюдать день Господень в городе было гораздо проще, чем в деревне, где даже исполнение религиозного долга не освобождало от хозяйственных нужд.
Литургический год — последовательность торжеств, праздников и дней воспоминаний святых — наполнял время сакральным смыслом. В дни церковных праздников, как и по воскресеньям, запрещалось работать и еще более строго запрещалось принуждать к работе своих слуг и работников. Тем самым обязанность соблюдать предписания литургического календаря обеспечивала жителям коммуны баланс между интенсивным тяжелым трудом и необходимым отдыхом.
Как я уже упоминала в начале книги, в городе располагался кафедральный собор — храм, где совершал литургию епископ, глава поместной Церкви. До конца Средневековья именно кафедральные соборы были самыми крупными и величественными сооружениями в городе, и ни одно здание не могло сравниться с ними по размаху и богатству внутреннего убранства. Колокольня или шпиль собора были видны издалека и служили ориентиром для путников. Рядом с собором находилась резиденция епископа — дворец князя Церкви; в этом здании совершался церковный суд, находились архив документов и библиотека, при кафедральном соборе, как мы уже знаем, работала школа. В соборе проходили самые торжественные богослужения, а с его паперти епископ произносил проповеди, наставляя народ. Помимо епископа, литургию в соборе совершали каноники — священники, составлявшие общину соборного духовенства. Кафедральный собор был сакральным центром города, а курия епископа — средоточием церковной власти. Несмотря на то что в результате коммунального движения епископы потеряли юрисдикцию над городской общиной, они сохраняли огромный вес в политике и оставались пастырями народа Божьего в своей епархии, а значит — одновременно и в городе, и в сельской местности.
Перенесение мощей святого Николая
Неизвестный мастер, XVII в. Muzeum Historyczne w Sanoku
В кафедральном соборе хранились мощи святых — заступников и покровителей городской общины. Чаще всего это были мученики, пролившие кровь за Христа в данном городе, или его первые епископы (нередко также погибшие мученической смертью). Их почитание было тесно связано с городской идентичностью. Средневековое мышление, общинное и иерархическое, подталкивало горожан к мысли, что именно «свой», местный святой будет наиболее эффективно защищать своих земляков от бед и напастей, и именно он, не нарушая порядка небесных чинов, будет ходатайствовать за город перед Господом. День памяти святого покровителя был едва ли не самым значимым днем коммунального календаря после Пасхи и Рождества, сопровождался процессией с выносом мощей и общегородскими гуляниями.
О том, какую ценность представляли для городов реликвии святых, говорят многочисленные истории о кражах мощей. Напомню лишь три из них.
Когда в 397 г. во время путешествия в деревне Канд умер епископ Мартин Турский, уже при жизни считавшийся святым, два города — Пуатье и Тур — поссорились из-за его тела. Турцам удалось выкрасть останки через окно часовни и затем с триумфом привезти их по реке Луаре в свой город, где уже находились почитаемые останки свв. Протасия и Гервасия.
В 1087 г. произошла, пожалуй, самая знаменитая детективная история Средневековья, связанная с похищением останков святого. Тело св. Николая из Мир Ликийских, покоилось в соборе города, в котором он нес служение епископа и где завещал себя похоронить. Несмотря на то что к этому времени город Миры уже был захвачен мусульманами, христианские паломники продолжали посещать могилу святого. Св. Николай считался покровителем и заступником моряков, поэтому жителей Средиземноморья — венецианцев, генуэзцев, амальфитанцев — не оставляла мысль о том, что св. Николаю будет гораздо удобнее творить чудеса в их прекрасном католическом городе, а не у схизматиков-греков под мусульманским владычеством. Расторопнее всех оказались жители Бари. Они снарядили целую экспедицию, высадившись в Мирах под видом обычных торговцев, и, улучив момент, ворвались в храм св. Николая. Найти мощи было не так-то просто: пришлось в буквальном смысле выпытать секрет у служивших в церкви монахов. Наконец останки были найдены: барийцы с боем прорвались на корабль и увезли в свой город, где специально для святителя была выстроена новая базилика. Добавлю лишь, что венецианцы, не смирившись с тем, что их определили с захватом мощей, во время первого Крестового похода в 1095 г. сами наведались в Миры, и снова под видом мирных купцов. Они перевернули всю церковь, рассчитывая, что барийцы вывезли не все останки или ошиблись с их идентификацией. И действительно, венецианцы нашли ларец с частью мощей св. Николая, который с великой помпой отправился в Венецию. С тех пор Бари и Венеция вели бесконечный репутационный спор о том, чей же св. Николай подлинный. Только в 1955 г. экспертиза показала, что правы оба города: в Бари и в Венеции находились останки одного и того же человека.
Екатерина Сиенская, мистик и политический деятель, умерла в Риме в 1380 г. в возрасте 33 лет, и жители Сиены почти сразу же потребовали отдать им тело женщины, которую единодушно почитали святой. Римляне, которым, в общем-то, было грех жаловаться на недостаток мощей в их городе, не соглашались. Тем не менее в 1381 г. папа Урбан VI распорядился пойти навстречу сиенцам, отделить голову св. Екатерины от тела и перевезти в ее родные пенаты. В связи с этим родилась легенда о том, как под покровом ночи сиенцы якобы выкрали голову, положили ее в мешок и попытались покинуть Рим. У ворот их остановили, но когда стражники поинтересовались содержимым мешка и заглянули внутрь, то обнаружили лишь лепестки роз. Спустя несколько дней в доминиканский храм Сиены направилась торжественная процессия с реликвиями. В ней шла донна Лапа Беникаса, мать св. Екатерины, неся в руках голову дочери, чудесно обретенную после возвращения в родной город. Случаи разделения мощей в Средневековые не были редкостью, но история останков Екатерины Сиенской внушает особый трепет.
Существует расхожее мнение о том, что почитание мощей святых, а после эпохи Крестовых походов — различных реликвий[94] из Святой земли — было выгодно исключительно Церкви. Это не совсем так. Приток паломников обогащал город, ведь они не только делали прямые пожертвования в храме, но и оставляли деньги в гостиницах и трактирах, покупали подарки для родни и предметы роскоши для себя. Архитекторы, художники и ювелиры получали заказы на перестройку и украшение церквей. Развивалась не только паломническая инфраструктура — повышался престиж города в регионе и за его пределами, и за это жители имели все основания благодарить своего святого покровителя.
Часовня Святой Екатерины Сиенской в базилике Сан-Доменико
Сиена, Италия. © Photo: Sailko / Wikimedia Commons
Так, например, небольшой галисийский город Сантьяго-де-Компостела, где чудесным образом в IX веке были обретены мощи апостола Иакова, за несколько веков превратился во второй по значению после Рима центр паломничеств, а поселения, стоявшие вдоль паломнических маршрутов, также извлекали пользу из потока благочестивых путников. Многие странники впервые оказывались за пределами своего региона, и для того, чтобы они ничего не упустили в новых для себя городах, составлялись специальные руководства. Самое раннее из них — пятая книга так называемого Кодекса Каликста, написанного около 1173 г. В этом путеводителе подробно перечислены мощи святых, которым нужно было обязательно поклониться в каждом городе, и рассказаны их увлекательные истории.
Но что, если покровительства общегородского святого было недостаточно и нужен был специальный, особенно близкий, понимающий вашу жизнь небесный защитник? Именно так рассуждали члены городских гильдий и цехов, и благодаря им возникло характерное для города почитание святых — покровителей определенной профессии и конкретной корпорации. Выбор персоны заступника объяснялся чудесами, эпизодами из жизни или обстоятельствами смерти святого. Так, св. Екатерина Александрийская, которую мучили, привязав к колесу, стала покровительницей колесных дел мастеров; св. Николай, усмирявший бури и воскресивший упавшего с мачты матроса, — покровителем моряков; св. Себастьян, по легенде, убитый многочисленными выстрелами из лука, защищал изготовителей стрел, а св. Георгий, поразивший дракона, — оружейников. Св. Элигий, благочестивый и талантливый ювелир при дворе франкских королей Хлотаря II и Дагоберта I, стал заступником золотых дел мастеров, апостол Варфоломей, с которого мучители содрали живьем кожу, покровительствовал кожевникам, врачеватели свв. Косьма и Дамиан — докторам и цирюльникам. Члены гильдий на собственные средства возводили храмы и часовни в тех районах, в которых жили и работали, а если такой возможности не было — заказывали алтарные образы с изображением святого и делали достойные подношения в его честь. В день литургического почитания своего покровителя гильдия устраивала торжественное шествие по улицам города и раздавала милостыню. Если гильдия не владела отдельным помещением для собраний, для этих целей использовалась церковь.
Смерть святой Екатерины Александрийской
Неизвестный художник, XV в. KB, National Library of the Netherlands
Вот так по мере роста городов внутри стен появлялись новые храмы, которые становились центрами отдельных приходов. Горожанин мог добраться до ближайшего к его дому храма за считаные минуты, иногда буквально перейдя улицу, и это как нельзя лучше отвечало ритму городской жизни.
Успевая утром вознести молитву, человек отправлялся на работу, в то время как в сельской местности церковь была отнюдь не в каждой деревне, а путь на воскресную мессу был настоящим событием. Богатые грамотные горожане охотно заказывали для частного использования часословы и молитвенники — разумеется, на латыни, а также книги на благочестивые сюжеты, в том числе написанные на национальных языках. Настоящим бестселлером такого жанра стала книга «О подражании Христу», которую написал горожанин, каноник Томас Хемеркен, больше известный под своим латинизированным именем — Фома Кемпийский (1379–1471). Обращаясь не к богословам или монахам, а к своим соседям и друзьям, он показывает простые пути к духовной, мистической жизни, доступные даже обычному неученому человеку в повседневной жизни. Некоторые его советы актуальны и для современного секулярного общества:
В радости достойного человека свидетельство его чистой совести — поэтому имей чистую совесть, и всегда будешь иметь радость. Чистая совесть может вытерпеть многое, и даже среди напастей она остается удивительно радостной. Нечистая же совесть всегда боязлива и беспокойна. Если сердце не укоряет тебя, будешь пребывать в сладостном покое. Не радуйся без причины, не совершив доброго дела. Злые люди лишены истинной радости и не испытывают внутреннего мира, ибо нечестивым нет мира, говорит Господь[95].
Таким образом, религиозная жизнь в городе, приспособленная к распорядку дня торговцев и работников, была специфичной, но при этом очень активной.
Святой Себастьян
Неизвестный мастер. Danmarks nationalgalleri
В XIII столетии духовный облик города заметно изменяется с появлением нищенствующих орденов — доминиканцев и францисканцев. Эти два совершенно новых для Европы религиозных объединения стали ответом на накопившиеся в жизни Католической церкви проблемы, которые более всего были заметны в городах. Горожанам бросалось в глаза обогащение епископата и клира (ведь они жили рядом!), горожанам не хватало наставлений и проповедей, которыми нередко пренебрегали епископы. Словом, горожанам были видны все те недостатки и пороки духовенства, которые вызывали раздражение верных в любую историческую эпоху. Поэтому неудивительно, что городское население во второй половине XII столетия откликнулось на учения, предлагавшие альтернативу учению и обрядам официальной Церкви, — на проповедь вальденсов и катаров в Южной Франции и на севере Италии[96].
То, что ереси захватывали города, означало, что и ответ на них должен быть дан там же.
В 1206 г. в итальянском местечке Ассизи случился громкий семейный скандал с далекоидущими последствиями. Сын богатых и уважаемых родителей, Франческо ди Бернардоне на епископском суде публично отказался от собственного отца и причитавшегося ему наследства.
Он был приведен пред лице епископа и, не потерпев ни малейшего промедления и ничуть не замешкав, не стал ожидать речи епископа и сам ничего не сказал, а снял с себя и разложил у его ног всю одежду — вернул ее таким образом отцу. Он не оставил себе даже подштанников, но на глазах у всех обнажился совершенно. Епископ, вполне распознав его душу, чрезвычайно изумившись пылу его любви и постоянству, вскочил со своего кресла и принял его в распростертые объятия, укрыв той мантией, которая была на нем самом надета[97].
Святые Косма и Дамиан
Неизвестный художник. Wellcome Collection
Франческо, больше известный нам как св. Франциск Ассизский (1181–1226), устроил этот перфоманс неслучайно. В демонстративно избранной им абсолютной бедности он стремился следовать за Христом и, что особенно важно, делать это не в уединенной тиши монастыря, а в миру, в городе, среди множества людей — обеспеченных и нищих, здоровых и больных, мужчин и женщин. Вокруг ассизского бедняка начали собираться единомышленники, и вскоре на городских улицах можно было встретить уже целые компании «меньших братьев», босых, одетых в рясы из самой простой ткани и препоясанных веревкой. Это была проповедь не словом, а делом, образ обновленной, бедной и радостной Церкви, который вначале многих шокировал и даже пугал. Вот как приняли одного из первых францисканцев в благопристойной и гордившейся своей ученостью Болонье:
Случилось так, что в самом начале существования Ордена святой Франциск послал как-то брата Бернарда в Болонью, дабы совершил тот многие добрые дела по благодати, данной ему от Бога. Итак, брат Бернард, осенив себя крестным знамением, ради святого послушания отправился в Болонью. Однако, когда он прибыл в город тот, маленькие детишки, увидев его, одетого столь странно и столь бедно, смеялись и глумились над ним, приняв его за безумного. Все сии испытания брат Бернард принял, ради любви ко Христу, с великим терпением и великой радостью. Тщась найти еще большее поношение, отправился он на рыночную площадь, уселся там, и огромная толпа детей и взрослых собралась вокруг него, и они, ухватив его за капюшон, дергали его в разные стороны, другие кидали в него камнями, а иные грязью. Всему этому брат Бернард покорялся молчаливо, с выражением блаженной радости на лице. Несколько дней приходил он на то же место, дабы вновь претерпевать поношения[98].
В 1209 г. орден св. Франциска был официально утвержден папой Гонорием III. Образ жизни францисканцев еще очень долго казался добропорядочным горожанам крайне провокационным: разве пристало монахам ходить по улицам, общаться с грешниками и распевать радостные песни?
Вид на Ассизи
Карл Блехен, XIX в. Bayerische Staatsgemäldesammlungen — Neue Pinakothek München
Но постепенно нищенствующие братья, приветствовавшие каждого фразой «мир и добро», стали привычной частью городского пейзажа, а вскоре начали обустраивать постоянные конвенты — монастыри. Францисканцы не стремились покинуть город — напротив, они хотели быть как можно ближе к каждому в его стенах. Доминиканские и францисканские храмы нередко находились вблизи рыночной площади, где постоянно толпился народ, или же, напротив, на окраинах и в бедных районах города. За высокими стенами, но также в сердце города возникали женские монастыри доминиканок, кларисс, кармелиток — монахини не имели земель или подсобных хозяйств, вели созерцательную затворническую жизнь, которую поддерживали исключительно за счет пожертвований горожан и паломников.
Каноник Доминго де Гусман (1170–1221), уроженец Кастилии, во время дипломатической поездки по Франции своими глазами увидел размах альбигойской ереси в Лангедоке.
Святой Франциск, преклонивший колени и принимающий стигматы
Неизвестный художник. Wellcome Collection
По его убеждению, обитатели южнофранцузских городов и весей впадали в ересь не потому, что были особенно склонны ко греху, но лишь потому, что епископат и городской клир не были усердны в проповеди истинного христианского учения. Народ темен и непросвещен и поэтому легко идет за ложными авторитетами. Если Франциск хотел показать людям бедную Церковь, то Доминик — Церковь, которая активно проповедует Евангелие языком, доступным простым людям. В 1216 г. Гонорий III утверждает устав второго нищенствующего ордена — братьев-проповедников. Последователи св. Доминика в черно-белых облачениях жили, как и францисканцы, в бедности, странствовали из города в город и проповедовали на площадях — ведь в городе в воскресный день собираются все и вся, приезжают даже жители окрестных деревень. Согласно легенде, свою первую проповедь Доминик произносит в обычной таверне, всю ночь беседуя с хозяином-альбигойцем.
В ту же самую ночь, во время которой они гостили в упомянутом городе, наш субприор [Доминик — А. П.] так долго и смело разговаривал и горячо убеждал еретика, который жил в том же самом доме, что этот еретик не мог противостоять мудрости и духу, с которым он говорил, и с помощью Духа Божьего обратил его в веру.
Доминик и его братья понимали, что к хорошей проповеди нужно готовиться, и чтобы учить других, нужно постоянно учиться самому. Поэтому деятельность доминиканцев почти с самого начала оказалась переплетена с жизнью университетов. Первые поколения братьев приходили в орден прямо с университетской скамьи. По легенде, парижские магистры захлопывали окна аудиторий, когда в городе появлялся один из самых красноречивых доминиканцев — Иордан Саксонский:
По обыкновению он избирал для проповеди города, где были университеты и научные школы, особенно изобиловавшие студентами; поэтому в Великий Пост он обычно проповедовал поочередно: один год в Париже, другой в Болонье. Монастырь, где останавливался Магистр, во время его пребывания напоминал улей, такое множество народу толпилось в дверях и изливалось из ворот наружу, спеша по вступлении в Орден присоединиться к той или иной его провинции. <…> В памятный день в Париже, когда Магистр принимал в Орден сразу двадцать одного студента, все до единого присутствовавшие проливали обильные слезы: с одной стороны, братья рыдали от радости, с другой — их близкие оплакивали потерю друзей. Многие из принятых тогда школяров впоследствии стали профессорами-богословами в разных краях[99].
Молодые братья, которым для полемики с еретиками была необходима самая качественная подготовка в области богословия, также становились студентами, а затем и магистрами европейских университетов. Ряды школяров запестрели монашескими облачениями доминиканцев, францисканцев, августинцев, кармелитов. В стенах учебных заведений развернулась настоящая конкуренция за студентов: так, с 1240 по 1290 гг. в Оксфорде канцлеру университета приходилось разбирать бесконечные взаимные обвинения францисканцев и доминиканцев в том, что они переманивают друг у друга студентов и новициев[100]. В свою очередь, университетские магистры, не принадлежавшие к монашеским орденам, были крайне недовольны нашествием нищенствующих братьев. Самым достойным способом определить победителя в жесткой конкурентной борьбе были богословские диспуты «о чем угодно» (quodlibeta), однако в ход шли также обвинения в нарушении университетского устава, взятках и ереси. Так называемые «академические запрещения» — выдаваемые магистрам запреты на озвучивание в аудитории двусмысленных богословских утверждений — были не всегда честным, но быстрым способом устранить конкурента, принадлежавшего к другому ордену.
Пример нищенствующих братьев показал горожанам, что святую жизнь можно вести даже в городе. Более того, для этого не обязательно становиться монахом, отказываясь от вступления в брак и имущества. Новые ордены открыли для дворян и горожан возможность жить их духовными идеалами, не оставляя жизни в миру, а став так называемыми терциариями. Впервые возникший у францисканцев, «третий орден» объединял мирян в общины, автономные от живших по более строгому уставу братьев и сестер, но при этом участвовавшие в миссии духовно и материально. Члены терциарских братств могли носить одежду, похожую на орденскую, посвящать больше времени молитве, активно заниматься благотворительностью. Параллельно с терциариями в позднее Средневековье в городах приобрели огромную популярность всевозможные религиозные братства: одни складывались в приходах по территориальному признаку; другие — вокруг чтимого образа или храма, третьи имели покаянный характер, четвертые содержали госпитали и странноприимные дома… В отличие от торговых и ремесленных гильдий, религиозные братства не вмешивались в политическую жизнь города, но были важной формой локальной, горизонтальной солидарности горожан.
В Италии и Испании облачения членов братств различались по цветам, а венчал одежды высокий конусообразный капюшон, закрывающий лицо. Столь странный головной убор был призван продемонстрировать равенство всех братьев и сестер, стереть имущественное и социальное различие между ними, а также обеспечить анонимность добрых дел, которые они совершали.
Портрет святого Доминика
Неизвестный художник, XVI в. The Rijksmuseum
Внутри стен коммуны появлялись и индивидуальные подвижники, создававшие для себя «пустыню в городе», — их называли реклюзы. Самый известный образ такой отшельницы создал Виктор Гюго на страницах романа «Собор Парижской Богоматери». Впрочем, заточив мать цыганки Эсмеральды в каменный мешок без окон и дверей и заставив там гнить заживо, великий французский романтик сильно сгустил краски. Действительно, время от времени в городах верующие миряне (чаще всего женщины) выбирали для себя столь специфический вид аскезы. Статус и стиль жизни реклюзы, с одной стороны, предполагал полную отделенность от мира, а с другой — позволял физически оставаться в городе, молиться за его обитателей и быть тихим знаком Божьего присутствия в вечно спешащей и кричащей толпе. Для реклюзы сооружали небольшую келью, примыкавшую к одному из городских храмов. Одно окно этой комнатки выходило внутрь церкви, чтобы обитательница могла слушать мессу, получать причастие и исповедоваться. Второе окно выходило на улицу так, чтобы горожане могли попросить о молитве, духовном наставлении или утешении. Наконец, в келье была дверь, через которую слуги приносили скудную еду и воду и выносили естественные отходы жизнедеятельности. Практически всем реклюзам был необходим компаньон — кошка, которая охраняла хозяйку от мышей и крыс и, как можно догадаться, вела себя так, как положено котикам в любые времена и эпохи.
Кошка была верной спутницей одной из самых известных городских затворниц Средневековья — Юлианы Нориджской (1342/43–1416) — простой горожанки, ставшей великим мистиком. При жизни Юлиана была популярна и любима жителями своего города за мудрость и умение давать надежду:
И таким образом наш благой Господь ответил на все вопросы и сомнения, которые у меня только были, с совершенным утешением говоря: «Я могу сделать так, что все будет хорошо, Я знаю, как сделать так, что все будет хорошо, Я хочу сделать так, что все будет хорошо, и Я непременно сделаю так, что все будет хорошо, и ты сама увидишь, что все обязательно будет хорошо»[101].
Церковь присутствовала в городском пространстве самыми разными способами. Говорить о Боге можно было словами — в литургии и проповеди; делами — в заботе о бедных и больных, и, конечно, визуальными образами. Статуи и изображения Девы Марии и святых украшали внешние углы домов, стерегли мосты и колодцы.
До нашего времени дошло большое количество текстов мистерий. Одно из самых знаменитых собраний подобных текстов — мистерии Йоркского цикла. Сорок восемь небольших пьес были написаны в Йорке в середине XIV в. для чествования Тела Христова. Авторами стихотворных текстов на среднеанглийском языке были, вероятно, клирики, а заказчиками и, что самое главное, актерами — члены сорока восьми городских цехов и гильдий. Можно представить себе, как почтенные мастера долгими вечерами разучивали свои роли и репетировали их перед домашними (не будем забывать, что в средневековом театре женщины не выходили на сцену и все женские роли исполняли юноши). Каждая гильдия сооружала повозку с декорациями, на которых играли представление, и в праздничный день эти импровизированные подмостки устанавливались в двенадцати локациях города. Таким образом зрители, передвигаясь по улицам, в буквальном смысле отправлялись в путешествие по священной истории, от сотворения мира до Страшного суда.
В некоторых случаях город и Церковь в буквальном смысле оживляли сюжеты священной истории: речь идет о жанре мистерии. Он вырастает из средневековой литургической драмы — элементов театрального представления, включавшегося в последование мессы. Так, на торжество Богоявления в храм входила процессия с тремя волхвами, на утрене Пасхи разыгрывался диалог трех Марий, пришедших помазать тело Иисуса, и ангела, встретившего их у пустой гробницы. Вне литургии в монашеских общинах разыгрывались и другие библейские сюжеты. Однако их тексты были написаны на латыни и рассчитаны преимущественно на клерикальную аудиторию.
В XII–XIII веках церковный «театр» выходит на городские улицы и начинает говорить на народном языке. Этому способствовал новый церковный праздник — торжество Тела Христова. Его установил папа Урбан IV в 1264 г., и этот праздник, посвященный Евхаристии, очень быстро обрел популярность у верующих. Месса в этот день[102] завершалась процессией — столь любимой в Средневековье формой коллективного действа.
Процессия торжества Тела Христова демонстрировала единство христианской общины: в ней по улицам города шли миряне и духовенство, а ее центром была монстрация[103] с освященной гостией — Телом Христа. К празднику были приурочено разыгрывание мистерий — пьес, благодаря которым в течение дня или нескольких дней любой, даже неграмотный человек мог своими глазами увидеть главные события священной истории. Мистерии играли и в другие праздники — так, огромным успехом у зрителей пользовались постановки на Вознесение, когда актера, исполнявшего роль Христа, поднимали «в облака» на веревке под «гром» музыкальных инструментов, и на Успение Девы Марии, когда то же самое проделывали с исполнителем роли Богоматери (на этот раз под соответствующую главной героине более нежную музыку).
В йоркских мистериях, как и в других аналогичных текстах, священное и возвышенное сочеталось с комическим. Почтенный мастер гильдии изготовителей гребней органично вживался в роль Бога Отца, благословляющего людей:
Я дал вам радость бытия
Чтоб жили вы, завет храня.
Любите все, что сделал Я,
Того довольно для Меня[104].
Опознав в великом и грозном Творце всего сущего своего соседа и товарища по цеху, зрители могли увидеть в других героях мистерий самих себя. В средневековом театре еще не существовало четкого разделения на актеров и зрителей: собравшиеся вокруг повозки мужчины, женщины и дети чувствовали себя соучастниками действа. Наверняка многие супруги покатывались со смеху, смотря на ссору Ноя со своей женой, или сочувствовали святому Иосифу, который жаловался на здоровье, подорванное тяжелым трудом. Актуальная тема для городских ремесленников!
Тяжелый рок меня постиг.
Бреду, не зная, как мне быть,
Тогда как должен бы старик
В покое время проводить.
Ведь мне немало лет,
Я болен, сил уж нет.
Все знают — это так.
Ни в поле, ни в саду
Трудиться не могу.
Что я скажу, бедняк?
Вдобавок в злополучный час
Девицу в жены вздумал взять.
Двух зайцев не убить зараз.
О Боже, долго ль мне страдать?
Я мучаюсь спиной,
С трудом стою порой —
Сам можешь увидать.
Направь, о Боже мой,
А лучше упокой,
Чтоб больше зла не знать.
В мистериях церковное и светское гармонично дополняли друг друга. Однако в календаре были периоды[105] когда они, казалось бы, противостояли. Речь шла о посте и карнавале, символическую битву которых изобразил Питер Брейгель Старший[106].
Борьба между Карнавалом и Великим постом
Неизвестный художник, XVII в. The Rijksmuseum
Карнавал начинался примерно за неделю перед Великим постом, а его финалом был Жирный вторник. На следующий день, в Пепельную среду, начинался сорокадневный пост — самый длинный в церковном году период воздержания от мясной пищи, мирских удовольствий и празднеств, период покаяния и молитвы.
Современные карнавалы — в Венеции и в Рио-де-Жанейро — давно уже стали дорогостоящими театрализованными шоу. Карнавал средневековый — это прежде всего «праздник непослушания», недолгий, но так необходимый любой иерархически организованной общине, которая в обычное время живет по строгим религиозным правилам. Во время карнавала мир будто бы выворачивался наизнанку, вставал с ног на голову. Беспощадному осмеянию подвергались все, кто в обычное время осуществлял контроль над обществом: богачи, представители власти и, пожалуй, в первую очередь люди Церкви: епископы, священники, монахи и монахини. Это было время отмены всех запретов и час самых безумных забав, размах которых ограничивался только воображением и силами участников. В дни карнавала плотское царствовало над духовным, беспорядок побеждал иерархию, а распространившийся в Южной Европе обычай закрывать лицо масками позволял озорникам остаться неузнанными. Демограф Жан-Луи Фландрен подсчитал, что на период карнавала приходилось столько же зачатий, сколько на июнь и июль — традиционное время свадеб. Тема фертильности и продолжения рода определяла содержание карнавала так же, как неумеренность в еде и питии: поглощение сосисок и бесконечные шутки на эту тему приобретали двусмысленный характер. В Германии незамужних девушек и старых дев заставляли волочить по улицам города плуг; в Италии устраивались забеги жриц любви (в Венеции они же устраивали регату); повсеместно проводились потешные свадьбы, в которых невесту изображал переодетый мужчина, а жениха — собака или медведь; женщины ходили по улицам с оружием и колотили мужей. Королем карнавала выбирался самый толстый и непривлекательный из обжор.
Несмотря на разврат и непристойности, творившиеся горожанами во время карнавала, Церковь никогда не пыталась бороться с этой традицией. Даже самые ригористичные иерархи понимали, что карнавал не только обеспечивал обществу эмоциональную разрядку в виде безнаказанной критики всего и вся; «переворачивая» привычные структуры, карнавальное действо, по сути, подтверждало их значимость и неизменность. Оценивая карнавал, моралист и проповедник доминиканец Стефан де Бурбон (1180–1261) говорил, что после карнавала в Риме все семь смертных грехов испарялись и уже ничто не препятствовало миру между Папой и его паствой.
В свое время Тертуллиан в 17-й главе «Апологетика» сказал, что человеческая душа «по природе христианка». В теле средневекового общества и средневекового города этой христианской душой была Церковь: не только иерархи, священники, монахи и монахини, но и обычные горожане, осенявшие себя крестным знамением перед работой, благочестивые девицы, склонявшие колени в храме, паломники и нищие, просившие кусок хлеба ради Христа. Христианская жизнь города была столь же разнообразна и многолика, как и населявшие его люди.