Тогда, в середине марта, едва приехав, я и начал писать длинную, немыслимо закрученную и скучную работу со столь же длинным названием, и работа эта призвана была успокоить всех, успокоить и окончательно уверить:

«Вампиров нет».

Без маленькой приписки.

«Сейчас. Их время прошло. Но рано или поздно они вернутся, а вы даже не сразу это поймёте или не поймёте вовсе. Возможно, вы просто не узнаете свой народ и себя».

Это подтверждала и статистика: с завершением моей моравской инспекции панические рапорты о якобы нападениях чудовищ сначала стали реже, а потом вовсе прекратились. Это напоминало постепенное иссякание некоего источника; это оно и было. Отравленные земли успокоились и погрузились в сон. Долгий ли? Зависит от многого. В веках мы оставили немало жестокости, это всегда будет нам откликаться – большими и маленькими волнами тьмы из бездны, чуткой к малейшему дуновению кровавого ветерка. Ведь мир уже обагрён весь. Пропасти между народами лишь растут, всё меньше благостных краев, которые никогда не отравят преклонившего усталую голову путника. Да есть ли они?

Я это знаю, знает и Императрица, от которой всегда трудно было что-то утаить. Но более об этом пока не должен узнать почти никто. Для общества это «блестящий пример торжества просвещения над суевериями», победа науки, великой и прозорливой. А ещё для общества это моя победа. И мне так жаль, что три святых для меня имени остались для этого общества пустым звуком… Но я политик. В этом Маркус и Мишкольц правы. Людей простых, неосведомлённых и погружённых в заботы, в свои маленькие жизни нужно оберегать тихо. Хорошо, что есть те, кто способен на это. Хорошо, что они найдут в тексте то, что и должны отыскать, и тогда мы, наверное, поговорим. Ведь придётся. Потому что не все вампиры пьют кровь. У Зла сотни лиц, и некоторые крайне приятны.

Теперь я неизменно внимательно смотрю в глаза и прислушиваюсь к голосам людей, с которыми знакомлюсь; говорят, я стал немного нервным, но объясняют это закатом лет. Мне не нравятся многие вещи вокруг. Многие взгляды. Даже взгляд моего Готфрида, так часто с сумрачной сосредоточенностью склоняющегося над клавесином, рождая очередную дисгармоничную сонату. Взгляд с затаённым блеском… и голос. У него чарующий голос, который очень располагает и притягивает молодёжь. Но Готфрид не бывал в отравленных землях, делает добро тем, чьим талантом восхищён, а минуты его желчной зависти, по крайней мере демонстрируемой открыто, всё реже. И Готфрид, когда я вернулся, первым, даже раньше Лизхен, бросился мне на шею, прошептав: «Братья предсказывали, что ты не вернёшься, а я молился, хотя не верю, давно не верю…» Я люблю его. Очень. В день приезда я попросил его сыграть пару свежих сочинений и слушал их до полуночи. Я ещё сказал ему: «Пожалуйста, не отказывайся от этого». Я хочу, чтобы он жил так, как ему вздумается, ведь жизнь очень хрупка. Я хочу, чтобы, если тьма зашепчет что-то ему на ухо, он брезгливо её оттолкнул.

Раз за разом в минуты тревог и сомнений я сжимаю серебряный крест, прикрываю глаза. «Бедный старый грешник», – говорят особо обиженные мною иезуиты; другие просто отчего-то отходят подальше. Им не нравится простой, не по статусу, крест, точно тень того, кто надел его мне на шею, маячит рядом. И две других, ещё более плотных и явственных.

…За окном дождь и тишина – нет, сегодня Вену никто не потревожит. Улетело куда-то и Дикое Войско, к которому – почему-то не сомневаюсь – присоединяется теперь иногда мой avvisatori, наводя там свою суету. С глубоким вздохом я возвращаю оружие на место и снова перечитываю последние строки:

«…возблагодарим же Господа: вампиры едва ли будут ходить по Земле…»

Снова. По крайней мере, в ближайшую сотню лет.

Спасибо тем, кто вычеркнул недописанные слова кровью и остался позади. Друзьям, которых у меня уже не будет. А сейчас во мне, кажется, осталось немного сил, чтобы сделать ещё одно дело, долго откладываемое, но не дающее покоя. Ещё один чистый лист как раз на краю стола, и его мне хватит точно.

Правда, как же дрожит рука.

«Достопочтенный генерал H.

Вы, вероятно, не помните ни меня, ни мою гербовую печать, а я едва знаю Вас, разве что по Марсовым заслугам. Но более некому сообщить что-то, возможно, важное для Вас. А может быть, и нет, и, если так, прошу простить.

В моравском городе, едва ли Вами забытом, в Каменной Горке, Ваш сын погиб в бою.

И он погиб героем».