Иерусалим веселился. В каждом доме светились огни, а из распахнутых дверей и окон доносились звуки музыки. Продолжался праздник Пасхи. Те, кто днем умирал от страха во время землетрясения и затмения солнца, радовались, что все их ужасы позади и грозные явления больше не повторились.

Все отдавали дань мужеству Назорея, с достоинством принявшего смерть, но никто не спорил, что все-таки следовало казнить Его. Он был опасен, Он хотел изменить весь мир. Нет, хорошо, что Его распяли! Кое-кто глубокомысленно качал головой и вспоминал что-то смутное, бессвязное про греческих и римских философов, искавших истину и ненавидевших ложь.

– Назарянин был из таких, – говорил старый законник, беседуя со знакомым. – Он сродни Сократу, также любившему истину и погибшему из-за нее. Но Сократ был стар, а Распятый сегодня молод, смерть же молодых всегда вызывает жалость. Но этот сумасшедший Пророк проповедовал вечную жизнь… Избавь нас, небо, от другого мира: нам и этого достаточно. Даже если бы и существовал иной мир, никто из нас не достоин его! Мы умираем – таков конец человека, и никто еще не воскресал из мертвых!

– А Назарянин заявлял, что Он воскреснет!

Старый книжник усмехнулся.

– Из всех произнесенных глупостей эта – самая большая! Несомненно, что последователи Распятого Назарянина непременно выкрали бы Его тело, а потом клялись, что Он воскрес, но Каиафа предпринял все меры, чтобы этого не случилось…

– Посмотрим, – задумчиво сказал приятель законника.

А во дворце римского правителя Иудеи царила глубокая тишина, установленная по приказу Юстиции, обеспокоенной здоровьем супруга, и никто не осмеливался нарушить это повеление – стражники замерли у входа как истуканы, слуги ходили неслышными шагами.

Только фонтан, устроенный на дворцовой площади, забавлялся струей и, бросая воду в каменный бассейн, словно разговаривал сам с собой. Его бормотание молча слушали белые розы, казавшиеся кусочками бледного шелка, прибитого к стене.

Вдруг настойчивый голос у ворот разбудил царившее безмолвие.

– Мне необходимо видеть Пилата, – сказал почтенного вида иудей начальнику стражи.

– Правитель никого не принимает, – ответил тот. – Или ты хочешь, чтобы меня за непослушание распяли, как Назарянина?

– Мое дело касается именно Его… Скажи, что Иосиф Аримафейский просит аудиенции…

Офицер ушел в дом и вернулся в сопровождении управителя.

– Юстиция примет тебя, если речь идет о Человеке из Назарета. Пилат принять не может… – сказал управитель.

– Отведи меня скорее к своей хозяйке, – сказал тревожно Иосиф. – Дорога каждая минута…

Служитель провел посетителя в крытый дворик, украшенный множеством цветов и освежаемый струями воды, льющейся из разинутой пасти льва в бассейн желтого мрамора. Оставшись один, Иосиф стал нетерпеливо ходить по узорному каменному полу.

– Так ты из тех, кто добивался смерти Христа? – произнес женский голос.

Увидев неслышно появившуюся жену Пилата, советник растерялся. Его смутил пристальный взгляд темных глаз Юстиции, обладающей величественной римской красотой – в ней было больше суровости, чем нежности.

Наконец он ответил:

– Прошу тебя, благородная Юстиция, не причисляй меня к этим заблуждающимся людям. Если бы я мог, я бы отдал жизнь за Иисуса. Я разделяю Его учение, хотя и держу это в тайне от соотечественников…

– Значит, ты признаешь в Нем Бога? – сказала Юстиция, пытливо глядя на посетителя.

– Если Бог когда-либо спускался на землю, то это Он…

– Значит, Он жив?

Иосиф Аримафейский смотрел на Юстицию недоуменно.

– Он умер, Его распяли!

– Разве Бог смертен? – Темные глаза Юстиции странно заблестели. – Разве смерть может победить Божественный Дух? Ты уверен, что Он действительно умер?

Советник из Аримафеи не знал, что ответить. После некоторого колебания он решился произнести:

– Насколько об этом может судить человек, жизнь покинула Иисуса. Сняв Его с креста, палачи убедились в этом и даже не стали ломать Его кости, что сделали они с телами двух преступников, казненных рядом с Ним.

Строгое лицо римлянки побледнело.

– Но если Пророка нет в живых, то какое дело привело тебя сюда? – сказала она с привычной гордостью, перед которой склонялись все окружающие жену грозного правителя люди.

– Я пришел за разрешением похоронить Его в моем склепе. Умерев, я могу лежать и в худшем месте, а в эту гробницу хотел бы положить тело Того, Кто, по моему мнению, Христос, хотя Его и распяли… Получив согласие Пилата, я навсегда останусь должником милосердия Рима…

Юстиция невольно улыбнулась, слушая льстивый оборот последней фразы, потом брови ее сдвинулись и лицо приняло обычно строгое выражение.

– Я бы хотела тебе помочь, но у меня нет власти дать это разрешение, а Пилата мучат кошмары… Но подожди…

И она скрылась между мраморными колоннами.

Иосиф глубоко вздохнул и, глядя на фонтан, старался понять, почему сердце его бешено застучало и мысли спутались, когда он услышал вопрос: «Ты уверен, что Он действительно умер?» Так ничего и не решив, он снова увидел Юстицию.

– Пилат желает тебя видеть, – сказала она. – Но если ты заметишь какие-то странности в его поведении, не обсуждай это ни с кем. Я бы не хотела, чтобы по городу поползли сплетни, что Пилат не в себе…

– Обещаю не разглашать то, что ты хочешь оставить в тайне, – торжественно обещал Иосиф.

Юстиция кивнула и молча пошла в покои Пилата. Аримафейский советник последовал за ней.