– И что теперь мне делать прикажете? – Гринченко мрачно постучал карандашом по столу. – Как мне народу объяснить? Слухи пойдут, что она ведьма, люди, кто постарше, потребуют сжечь, а у нас, между прочим, не шестнадцатый век и не испанская инквизиция на дворе. Суд устраивать – посмешище получится, как бы хуже не стало, материализм такие явления отрицает. И даже если устроить, чего мы добьемся?
– Вы ее удавите, – посоветовал Бейлин, – по-тихому.
Петр Лаврентьевич закашлялся.
– Чуть было не сказал «Бог с вами», – признался он, – вы вот шутите, а мне всерьез наш милиционер предложил похоронить ее заживо, а перед этим кол осиновый в живот вбить, чтобы обратно из земли не вылезла. А ведь он – комсомолец, подобную чушь говорить не должен. Если бы я знал, чем этот ваш спектакль закончится, лучше бы ее вот этой рукой…
Обсудить версию убийства Будкина в присутствии Сазоновых предложил Травин. Бейлин сначала сопротивлялся, но потом вынужден был согласиться – Сергей поставил ультиматум, либо все делают, как он предлагает, либо он это сделает один, но потом, без Мити. Ниточки вели в дом Сазоновых, здесь жили пропавшая Тося Звягина, ее сменщица, попытавшаяся утопиться в болоте, и Поземская, тут же Сергей нашел фотографию двух сестер. Наконец, нож, которым пырнули несколько раз Будкина, тоже принадлежал Сазоновым. Митя считал, что это всего лишь совпадения, председатель Гринченко согласился со скрипом, предупредив, что, если ничего не выйдет, он вызовет из города нормальный уголовный розыск. Самым трудным было найти подходящее место, чтобы и Поземская не подозревала, что за ней следят, и чтобы настоящий убийца, если он вдруг заявится, ничего не заметил.
Келья в подвальном помещении церкви имела не одну дверь, а две, первая вела в коридор, а вторая, замаскированная под стену, со слуховым окошком – в небольшую смежную комнату. Там заранее расположились Травин и один из помощников начальника артели. Милиционера Гришу никто предупреждать не стал, его роль во всем происходящем пока что не прояснилась, и он тоже находился под подозрением.
Сначала Бейлин допрашивал Поземскую. Нужно было вывести ее из себя, и Митя с этим отлично справился. К концу допроса учительница полностью душевный покой растеряла, только ничего не вспомнила. После этого Анну Ильиничну заперли в келье, а у входа поставили охрану. Оставалось ждать, прав был Сергей или нет.
Сазонов-старший из дома не выходил и пил горькую, его жена приготовила еду, спать не легла, а собрала сверток и отправилась к церкви аккурат к концу собрания. Здесь Бейлин засомневался, стоит ли продолжать следственный эксперимент – старуха была немой и неграмотной, а Травин утверждал, что внушить что-то человеку можно лишь при помощи слов. Но тетя Сима не подвела, отдала сверток Маше, которая, в свою очередь, потребовала у милиционера, чтобы тот накормил заключенную. Гриша взял поднос, на который раньше прихожане клали пожертвования, еду, и спустился вместе с Машей в подвал. Когда Сазонова, выпроводив милиционера, передала учительнице склянку, Травин выстрелил холостым из нагана. Девушка, которую взяли, что называется, с поличным, поначалу отпиралась, но потом начала говорить, причем с гордостью.
В техникум, где она училась, приезжал с лекциями известный психиатр Гиляровский, после этого Маша загорелась опытами гипноза, сначала практиковалась на своих товарищах, а после того, как у нее ничего не получилось, начала изучать учебники. Оказалось, не хватало малого – ввести подопытного в нужное состояние, в этом помогли препараты, которых в медицинском техникуме было достаточно. Сазонова оказалась девушкой способной, да еще с врожденными талантами.
– Бабка ихняя по слухам была ворожеей, прикосновениями лечила, а если кто поперек шел, до смерти могла заговорить, хоронили, как мне рассказывали, в закрытом гробу, потому как очень страшно выглядела покойная, будто черти мучили, – поделился Гринченко, – а Маша, поскольку любимая внучка, ни на шаг от нее при жизни не отходила. Касаемо внушения, уж извините, я знаю достаточно, в церкви служил и такого понаблюдал, что медиумы и прочие гипнотические специалисты нашим попам в подметки не годятся. Человека введи в нужное состояние, а потом внуши что хочешь, сделает не задумываясь, а еще уверен будет, что сам так решил, и поблагодарит. Да что уж там говорить, иногда сам этим грешу, буянов каких унять приходится или на путь истинный наставить, но только в целях общественного блага и без перегибов, и уж точно опоить всякой гадостью не пытаюсь.
Тосе Звягиной не повезло. Ее мужем был нэпман, или как их еще называли, совбур, который спекулировал мануфактурой. Мужа поймали, осудили с конфискацией, Тосе удалось спасти только драгоценности – кулон с изумрудом, несколько колец и браслет с бриллиантами. Все это она хранила в шкатулке, но не удержалась, похвасталась Маше. Сазоновой-младшей показалось несправедливым, что украденные ценности припрятали, тут она впервые применила знания, как считала, для народного блага – убедила Звягину, чтобы та передала побрякушки ей на сохранение, а сама спряталась так, что милиция ее никогда не найдет. И ни с кем связь не поддерживала. Куда именно уехала Тося, Сазонова не знала или не хотела открыть, драгоценности, по ее словам, передала каинскому обществу «Друзей детей», себе оставила только одно колечко, самое скромное.
А вот со второй учительницей не вышло, та действительно на себя руки наложила от несчастной любви и утопилась, Маша в этом винила себя – не смогла переубедить, лекарство на бедняжку не подействовало. Зато на Будкина затаила обиду. И когда подвернулся случай, решила, что сможет отомстить и ему, и Поземской, которая держалась с Машей свысока, и Рапкиной, та была помощницей Петра Лаврентьевича, то есть, по убеждению Сазоновой, занимала в артели место, которое должна была занимать сама Маша. К тому же Рапкина подворовывала, продавала товар со склада в город через лавочника Ярошенко, а начальник артели этому не поверил и посоветовал Сазоновой чушь не выдумывать.
– Вправду воровала? – уточнил Бейлин у Гринченко.
– Проверим, – нехотя сказал тот, – ну не могла она, я ее столько лет знаю, всегда помогала, когда нужно. Нет, товарищ, уверен, ложное это обвинение, из зависти оговорили, если вправду чего не досчитаемся, у Ярошенко выбью, кто со склада таскал. Тут уж будьте спокойны, выведем на чистую воду.
Для Маши обработать обеих подруг не составило труда, Рапкина была натурой истерической, внушению поддалась быстро, к тому же хоть и воровала, но совесть ее грызла, а Поземская чувствовала за собой вину в судьбе сестры и желание отомстить. На это у Маши ушел почти месяц, она уже подумывала, как лучше поступить – заставить Поземскую броситься в колодец, а Рапкину – прийти с повинной, но тут Будкина придавило бревном, план созрел моментально, Сазонова едва успела убедить Поземскую, что та должна убить бывшего ухажера сестры. В том, что именно она ткнула спицей молодого человека, Маша не созналась, валила все на Рапкину, которая якобы до сих пор страдала от того, что Ваня Будкин ее бросил. Но и Травин, и Бейлин были уверены – это сделала она, именно девушка последней видела Ивана, причем без свидетелей, а Ираида в это время находилась в другом месте. Ну а потом Поземская ткнула мертвое тело ножом, проревела и уже хотела было идти вешаться от осознания вины, как появился Травин и все испортил.
Как именно Сазонова убедила Ираиду Михайловну спрыгнуть, она отказалась объяснить. Сжала губы, улыбнулась и гордо молчала, не отвечая на вопросы. Почерк в записке оказался не Рапкиной, но и не Маши. Не объяснила девушка, зачем принесла нож на склад, хотя по ее виду стало понятно – тут она явно не все продумала.
– Мы не с опытным преступником дело имеем, а с обычным фельдшером, не стоит от нее талантов криминальных ждать, хотя способности явно имеются, – сказал Травин. – Продумано все в спешке, но если бы Поземская повесилась, никто бы ничего не узнал. А так, статья сто сорок один, максимум три года, с учетом смягчающих обстоятельств суд даст два года, а то и вовсе освободит, если посчитает, что совершалось все это из идейных соображений.
– Откуда у вас такие познания, товарищ? – удивился Гринченко.
– Довелось узнать, – туманно ответил Сергей. – И это в лучшем случае, сейчас у вас есть признания Анны Ильиничны в попытке убийства, думаю, она, когда память вернется, это отрицать не сможет. И Ираида Рапкина в бессознательном состоянии, возможно – воровка, которая с собой пыталась покончить на наших глазах, в то время как Сазонова стояла двумя этажами ниже. Протокол допроса у вас имеется, передадите следователю, а дальше уж он пусть сам решает, что и как.
Бейлин отвернулся. Документ, лежавший в папке, был подписан помощником уполномоченного ТО ОГПУ по Транссибирской железной дороге Липшицем, который умер и подпись свою поставить по понятной причине не мог. Прокурор первым делом обратит на это внимание, и с Сазоновой никто возиться не станет, переключатся на проблему поважнее.
– Между собой решите, – посоветовал он Петру Лаврентьевичу, – народ вполне способен вынести справедливое наказание, сами так сказали. Готовы ехать, товарищ Добровольский?
Лошадь впрягли в открытую повозку без бортов, временно национализированную у лавочника Ярошенко, сельский транспорт скрипел и вот-вот готов был развалиться. Бейлин уселся сзади, вместе с доберманом, Травин неумело взмахнул вожжами. Через десять минут Камышинка скрылась за поворотом.
Начальник артели сидел у себя в алькове, перелистывая бумаги.
– Уехали, – в кабинет заглянул Гриша, – поворот прошли, вроде мирно сидят, болтают о чем-то, я близко не подходил, собачка чует, волнуется. Как думаете, Петр Лаврентич, вернутся?
– Нет, – тот покачал головой, – по своим делам едут. И что-то между ними неладно, в контрах они. Тот, что пониже, чекист, он попроще, умным себя считает, только мысли его как открытая книга. Видел, как он все сделал, чтобы мы в город не послали? И под конец тоже наказал, мол, сами разбирайтесь, без посторонних. А почему?
– Не знаю, Петр Лаврентич.
– Дурак, это вопрос риторический, то есть предназначенный для следующей реплики, дабы возбудить к ней интерес. Здоровяка он хотел с собой увезти незаметно, тот ему важнее, чем Поземская, Ираида и социальная справедливость. А еще хотел, чтобы про это милиция не прознала.
– Так, может, и не чекист он вовсе?
– Нет, Гришка, чекист, тут по всему видно, и как он людей допрашивал – с наскоком, без жалости, и как сразу отделил важное от незначительного. Навидался я их за гражданскую да в первые революционные годы, ошибиться трудно, так что наш это человек, советский.
– Ну а второй?
– Тут посложнее имеется соображение, себе на уме этот Добровольский. Говорит, что бандиты в него пульнули, и вправду, рана в наличии, как я ковыряться в ней начал, не поморщился, значит, к боли привычный, это раз, – Гринченко-старший загнул палец, – смотри второе, в законе разбирается, статейку сразу выпалил, по памяти, и людей он спрашивал с умом, это третье. Не давил, а в самую душу, подлец, залезал, а засаду устроил – как только додумался. Такие люди спичками не торгуют, помяни мое слово, может сам бандит какой, а может и похуже чего. Ну да ладно, видели мы их в первый, и дай Господь, в последний раз. Да не лыбься ты, поминаю по привычке. Машка в подвале сидит?
– Сидит.
– Что говорит?
– В основном молчит, прощения у меня вымаливала, что такое с Иридой Михалной сотворила, но я бы ее, подлюку, к стенке поставил без жалости.
– К стенке успеется еще. Про воровство не брехала?
– Говорит, от отца узнала, Семена Егорыча, по мелочи та брала, а деньги сестре передавала в Ново-Николаевск по большой надобности, из нужды.
– Слухи какие идут?
– Да пока талдычут, что Ираида Михална от пропащей любви скинулась, потому как Будкина не разлюбила, а Поземская, значит, из ревности его порешила. Про письмецо-то я молчок, понятие имею.
– Молодец, соображаешь, пусть пока так и думают. Ираида сама себя наказала, даже слишком.
– С учителкой чего делать, Петр Лаврентич?
– Как она сейчас?
– Спит, словно младенец, даже завидно.
– Надо же, младенец, а ведь она Будкина ножом пырнула из личной вражды. Пусть по наущению, но без ее собственной воли ничего бы не вышло. Вот и признание ее, лично рукой написанное, имеется, – начальник артели достал бумажку из папки, похлопал по ней ладонью. – С Сазоновой их вместе посади, может чего новое расскажут, что весы правосудия качнет, только помыслы у советского человека, Григорий, должны быть чисты, без этого в новую жизнь не войти. Если ты убийца, грабитель или обманщик, если вместо общего дела свои интересы блюдешь, не по пути нам с людьми такими. Так что, вдруг Анна Ильинична сама решит на себя руки наложить, я горевать не стану, народу объясню, что к чему, ну а коли не захочет, передумает, то чужая она нам. Пусть советский суд ее судьбу решает.
Митя смотрел по сторонам, нащупывая в кармане пистолет, раньше, чем повозка минует поворот, действовать было опасно – мало ли кто из сельских активистов за ними следит. Только если в прошлый раз дорога была пустынной, то в этот день пользовалась популярностью – то и дело попадались встречные повозки и верховые, на глазах у всех Бейлин стрелять не решился. Ждать пришлось не меньше получаса, прежде чем показался поворот на Мамоново, где-то здесь валялись тела двух подручных вора из Кандугловки. Дорога к этому времени очистилась, только впереди маячила попутная телега, и та постепенно от них отрывалась.
– До ветру бы сбегать, – сказал Митя.
Травин потянул вожжи, лошадь облегченно всхрапнула, остановилась.
Бейлин подался вперед, словно собираясь слезть с повозки, потянул руку из кармана. Убивать попутчика он пока не собирался, по крайней мере до того времени, как допросит, связать такого здоровяка Митя бы не смог, оставалось припугнуть – вжатый в спину ствол кого угодно сделает сговорчивым, а там уже в ход пойдет нож, коленки подрезать, чтобы не сбежал, сухожилия на руках. И какой бы ни был Сергей сильный и крупный, никуда он не денется.
Травин рисковал, Бейлин мог и выстрелить. Но ночью, вернувшись с допроса Сазоновой, чтобы пару часов поспать, молодой человек обнаружил, что в его комнате побывали гости – вещи лежали вроде и на своих местах, но не совсем, пиджак явно обшаривали, видимо, искали, не зашито ли чего в подкладку. Хорошо, что он спрятал книжку с обрывком карточки в поленнице, а бумажник, наоборот, оставил на видном месте. Такой интерес можно было объяснить простым любопытством, но Бейлин и так вызывал слишком много подозрений, а когда сказал, что ему надо отдохнуть, и час отсутствовал – они только окрепли.
Когда они от Камышинки только отъезжали, тень отбрасывалась влево, но через три километра повозка повернула на прямой угол, и теперь солнце било им в спину. Любое движение попутчика Травин мог наблюдать, и все равно приходилось тратить много сил, чтобы не пропустить нападение. Он был уверен, что это случится в ближайшие полчаса – и бдительность Сергей успеет потерять, и подходящий момент наступит. Тут Митя сам ему помог, сначала взвел курок, и только через пять минут на пустой дороге решил, что все, пора.
Доски скрипнули, Бейлин приподнялся, тень головы показалась справа, плечо пошло вверх, Сергей оттолкнулся, падая навстречу, перехватил запястье, дернул поверх себя, закрутил тело попутчика, нажимая локтем на то место, где у Мити была рана, ударил кулаком в висок. Пистолет вылетел из повозки, Бейлин закашлялся, замотал головой, но сознания не потерял. Травин навалился сверху, прижал горло, перехватил поудобнее шею обеими руками, сильно сжал. Дмитрий крутился словно уж, пытаясь выбраться из-под противника в полтора раза больше весом, он успел достать нож, даже пырнуть попытался, а потом перед глазами все поплыло, потемнело.
В распоряжении Сергея было не больше половины минуты – артерии он пережал коротко, так что противник мог очнуться в любой момент, Травин вытащил из своего кармана пузырек с хлороформом, а из кармана Мити – несвежий носовой платок, смочил ткань, приложил к носу, зажимая рот, дождался, когда противник сделает два вдоха, и добавит к своему обморочному состоянию еще несколько минут. Затем тронул вожжи, уводя лошадь с дороги, и там уже выбросил платок. Доберман спрыгнул с повозки и шел рядом, словно происходящее его не касалось, даже голову отвернул.
– Хороший песик, – сказал Травин, – куплю тебе пожрать.
За придорожными зарослями он раздел Бейлина до нижнего белья, снял с кобылы поводья и ими уже связал вяло стонущего Дмитрия понадежнее, заткнул ему рот его же портянкой, а потом не торопясь обыскал одежду и багаж. Оружие – нож и пистолет – переложил себе, отдельно просмотрел бумажник и два удостоверения, из бумажника достал багажные квитанции на имя Крутова. Пошарил в саквояже – там, кроме маузера, ничего интересного не нашлось, вспорол ножом подкладку, вытащил из потайного отделения еще одно служебное удостоверение, выданное «Совкино», с Митиной фотографией, его изучил гораздо внимательнее, а потом для верности пошарил еще раз. Подкладка оказалась не с одним секретом, а с двумя, и второй был куда интереснее первого.
– Надо же, какие штуки случаются. Подождем, когда наш общий знакомый придет в себя, – Травин пошлепал пленника по щекам, потом опустился на корточки перед собакой, – и послушаем, что скажет. Как думаешь, за что меня допросить хотел, а потом убить? Хотя лучше ты мне вот что скажи, Бобик, мы друзья, или как?
Кобель наклонил морду, зевнул, словно раздумывая. Потом сделал шаг вперед и потерся головой о плечо Сергея.
Бейлин пришел в себя через три минуты, когда еще Сергей его пеленал. Он лежал с закрытыми глазами, но больше не стонал, ритм дыхания поменялся, руки напряглись на мгновение, оценивая крепость веревок, и сквозь чуть приоткрытые веки наблюдал, как потрошат его имущество. Попутчик проделывал это умело, явно не в первый раз, и Митя ругал себя последними словами за потерю бдительности.
– Орать не советую, – Травин наконец закончил изучать трофеи, вытащил у пленника изо рта портянку, – хотя можешь и поорать, все равно никого рядом нет.
– Отпусти, – Митя открыл глаза, он говорил медленно, но четко, – ты чего? Я же друг Вари Лапиной, тебя спасти ехал, в голову что взбрело? Бросился словно зверь, связал зачем-то.
– Хорошая попытка, но – нет, Дмитрий Бейлин, он же Тимофей Липшиц, хотя нет, на Липшица ты мало похож. И вдобавок еще Иван Модестович Бентыш, представитель «Совкино». Сначала поговорим, и ты мне расскажешь, зачем за мной гонялся и зачем вы с Лукиным толстяка Крутова пришили, ну а потом уже я решу, что с тобой делать. И еще у меня вопрос есть, который тебя, возможно, удивит.
– При чем тут Крутов? – попытался возразить Митя, но увидев багажные квитанции, криво усмехнулся: – Ничего я тебе не скажу, хоть режь меня на куски. Только учти, далеко тебе, гнида германская, не уйти, а вот если сдашься, может, жить останешься.