Прошлое

Не смотри по сторонам. Верь.

Не сомневайся. Верь.

Делай то, что велено. Верь.

Не проси лишнего. Верь.

Довольствуйся меньшим. Верь.

Верь. Верь. Верь.

Слова набатом стучат в голове. Я открываю глаза и с трудом поднимаюсь. Мышцы затекли от долгого сиденья на коленях. Голова раскалывается от спертого воздуха и удушливого запаха ладана. Мне нужно выбраться отсюда как можно скорее, но дверь заперта. Стука каблуков нигде не слышно.

Отец должен выпустить меня, иначе я потеряю сознание.

Я молюсь, но на этот раз прошу. Я умоляю нашего Бога подать знак отцу, чтобы тот вспомнил обо мне.

Я должен выйти. Я не грешен. Я ничего не сделал.

Я хочу лечь, но пол слишком твердый. Я хочу спать, но здесь слишком холодно.

Я хочу услышать голос Катарины, которая напомнит мне о том, что все будет хорошо.

Мы всего лишь рождены в грехе. В грехе мы не умрем.

Я не знаю сколько времени прошло. Запах ладана все никак не развеется. Маленькое окошко без ручки наглухо заперто. Я бью по стеклу, костяшки пальцев взрываются от боли, но не слышен характерный треск. Кровь льется по пальцам, ее запах затмевает ладан, и я жадно вдыхаю.

Больше крови. Больше боли. Больше. Больше. Больше.

Наконец-то, стекло подается. Осколки сыпятся прямо мне под ноги. Я до крови прикусываю губу, чтобы не закричать. Отец сразу придет и заставит меня снова молиться.

Потому что я грешен. Потому что я нарушаю правила. Потому что я не такой.

Испорченный. Испорченный. Испорченный.

Эти слово выжжены у меня в сердце. Я исчадие ада, отродье, воплощение греха.

Я позор. Я должен умереть. Я должен больше молиться, чтобы быть таким же, как и остальные.

Но почему Бог не слышит мои слова? Почему он не делает меня нормальным?

Почему? Почему? Почему?

Дверь со скрипом распахивается, и я вижу разъяренное лицо отца. Он заставляет молиться меня, стоя на стеклах. Он начинает бить меня плетью, сильнее, сильнее, сильнее. Каждый дюйм кожи покрыт кровью. Я пытаюсь сдержать слезы, но плачу, из-за чего он начинает бить сильнее.

– Покайся, маленький ублюдок. Покайся, чтобы Бог услышал тебя.

Я каюсь. Громко. Судорожно. Выплевывая слова из своего испорченного рта. Я каюсь, но Бог не слышит. Почему он глух к моему покаянию?

Почему он держит меня в живых, а не выбивает душу из тела очередным ударом плетью?

Почему Бог позволил испорченному ребенку появиться на этот свет?

Отец хватает меня и тащит за собой наверх. Осколки больно впиваются в ступни, каждый шаг доставляет ослепляющую боль, от которой мне хочется замертво упасть. Хватка на плече такая сильная, что я поражаюсь, как мои кости не треснули от нее.

Никто не обращает внимания на то, с какой грубостью отец ведет меня.

Им нельзя смотреть по сторонам. Им только можно верить в того, кто остается глух к нашим просьбам.

Зал. Он ведет меня в зал.

Нет. Я не хочу. Только не туда.

Каждую ночь зал наполняется криками и безмолвными молитвами. Туда приходят последователи отца и мои сестры. Именно их голоса я однажды услышал, когда вовремя не успел попасть в комнату. Я не хочу быть там. Я не хочу испытывать эту боль.

Я готов умереть в грехе, раз изначально был рожден в нем. На земле не должны жить испорченные. Они отрава для других, подобно змеиному яду. Таких как я нужно уничтожать на глазах у остальных. Я просил Бога сделать меня другим.

Я просил за себя и за Айзека. Я просил искренне, словами, которые диктовал мне отец. Но Бог ничего не сделал.

Бог не дал мне умереть. Бог не дал мне лекарства. Бог не сделал ничего.

Двери в зал распахиваются.

Я закрываю глаза, но отец хватает меня за волосы и заставляет смотреть. Катарина с такой силой прикусывает губы, что кровь стекает по ее подбородку. Ее глаза полны ужаса и боли, а тело содрогается от вторжения последователя отца. Слезы ручейками стекают по щекам.

Крик Катарины звенит в ушах и раскалывает мое сердце. Я вырываюсь из хватки, вытаскиваю осколок из ноги и пытаюсь вонзить его в грудь. Тяжелый удар отца последнее, что отпечатывается в памяти.

Если Бог хочет, чтобы я поступал с женщинами так же, как и последовали отца, я не хочу больше в него верить.

Я готов умереть в грехе.

Я молюсь о том, чтобы умереть в грехе

***

Подо мной твердый пол, а не матрас. Я пытаюсь перевернуться на спину, но она взрывается от боли, а изо рта вырывается сдавленный крик.

Я снова в камере, но здесь больше не пахнет ладаном.

Здесь холодно.

Наспех приколоченные доски к окну не могут противостоять ледяному ветру. Он царапает мои открытые раны, и я безмолвно плачу, не в силах бороться. Во мне не осталось ничего.

Мою душу кто-то забрал. Пусть эту будет дьявол. Если я грешен, то готов следовать его правилам. Молиться на его благо. Давать то, что он просит.

Бог все равно глух к моим словам. Он не слышит или не хочет слышать.

Он отказался от меня.

Я собираюсь отказаться от него.

Каждый день мне приходиться видеть «очищение» Катарины. Каждый день я вижу, как кусочек ее души откалывается. Иногда это длится быстро, иногда долго, но кое-что не меняется: ей всегда одинаково больно. Катарина старается не смотреть на меня, но последователь сжимает ее волосы на макушке и поворачивает голову в мою сторону.

Я хочу ей помочь. Я хочу ее спасти. Вырвать из лап зверя и спрятать ото всех.

Но я слаб. Ничтожен. Грешен.

Я рожден в грехе, в нем и умру.

В углу лежит небольшой осколок. Из последних сил я тянусь к нему и хватаю окровавленными пальцами. Это не может быть больнее «очищения» отца.

Он никогда не наказывает. Не существует в нашей жизни наказания. Это очищение. Грех течет в наших венах, циркулирует в легких, стремясь пробраться в сердце.

Удары плетью выбивают его. Он сочится из открытых ран и стекает по коже.

Вода промывает легкие и очищает голову.

Греху не место в нашем теле.

Рожденный в грехе не должен в нем умереть. Всю жизнь нас пытаются очистить.

Мальчиков этим способом, девочек – другим.

Катарину очищали. Не наказывали.

И меня ждет очередное очищение. Потому что я слаб духом. Если я не могу видеть, как очищают других, то что буду делать, когда настанет мое время?

Я не смогу очистить других.

Я. Не. Могу.

Я не способен. Я испорченный.

Осколок скользит по руке, разрезая кожу. Я снова чувствую этот запах и расслабляюсь.

Боль совершенно другая. Я контролирую ее. Я держу осколок. Определяю давление и количество порезов.

Это все в моих руках. Власть в моих руках.

Так вот что чувствует дьявол? Тогда я хочу быть им.

Кровь течет, течет, течет. Рассудок заволакивает алый туман. Я улыбаюсь, потому что скоро все закончится.

Осталось немного. Осталось чуть-чуть.

Я в последний раз обращаюсь к Богу и прошу его о том, чтобы он забрал Катарину.

Но он снова игнорирует мои слова и вместо этого наказывает.

Дверь открывается. Я вижу отца.

Я снова вижу отца.

Дьявол не забрал меня к себе.

Даже для него я испорчен.

***

Я не понимал, что означало выражение лица Броуди. Я вывалил на него свое дерьмо, а он молча выслушал его.

Мои кулаки ожидали, когда в его глазах вспыхнет жалость. Но этого не произошло.

– Сколько это продолжалось? – Я не уловил эмоций в его голосе. Даже привычное любопытство не проскользнуло в нем.

– Два года. В день моего пятилетия отец провел первое очищение.

– Как он умер?

– Он знал, что привлек внимание властей. Прежде чем попытаться сбежать, он убедил всех, что Бог потребовал жертву. Много жертв. Его последователи держали женщин и детей, пока отец перерезал им горло. Жажда насилия ослепила его настолько, что он не успел вовремя сбежать.

Мои нервы лопались, как струны. Броуди просто смотрел, не выказывая ни сожаления, ни отвращения. Я не понимал, как расценивать его реакцию. Но больше всего меня пугало то, что я хотел залезть в его голову и увидеть его мысли.

Каждую чертову мысль.

– А Катарина?

Я так сильно прикусил внутреннюю сторону щеки, что в рот хлынула кровь. Глаза опустились к стаканчику кофе, на дне которого осталось несколько капель. Они никак не могли воссоединиться. Катались по разным сторонам, оставляя влажный след.

– Встала между мной и отцовским ножом. Из-за штурма он не успел до меня добраться. А я не смог убежать. Лежал и смотрел в пустые глаза Катарины, пока меня не обнаружили.

Броуди резко провел рукой по лицу и на мгновение отвернулся.

– Ты не заслужил такой жизни, – внезапно сказал он. – Никто из вас.

Мое сердце болезненно сжалось, но я проигнорировал укол в груди. Эмоции просачивались наружу, маска невозмутимости на лице трещала, падая осколками прямо мне под ноги. Я так сильно сжал челюсть, что зубы заскрипели. Броуди прислонился к мотоциклу и прищурился, наблюдая за тем, как я распадаюсь на части у него на глаза.

– Заткнись.

– Если бы твой отец был жив, я бы убил его самым жестоким образом.

– Закрой ебанный рот.

– Ты ни в чем не виноват, Джекс. Ты был ребенком.

– Клянусь Богом, Броуди, я сброшу тебя в реку.

– Сбрасывай. Но когда я выберусь на берег, то продолжу напоминать тебе об этом. Ты был ребенком. Обычным. Ребенком. Не испорченным. Не бракованным. Обычным. Ребенком.

Рычание вырвалось из моего горла, и я ринулся к нему, чтобы исполнить свою угрозу. Но Броуди оказался быстрее: одна рука легла на плечо, вторая – обхватила шею.

– Слушай меня внимательно, – начал он низким голосом, смотря прямо в глаза, – с тобой все нормально. Ты нормальный. И ты не должен отмаливать грехи, которые не совершал. Прекрати себе вредить. Прекрати себя наказывать.

– Расскажи мне о себе, – прохрипел я, – расскажи мне о Джейкобе.

Броуди склонил голову, разжал пальцы и снова прислонился к мотоциклу. Я видел напряжение в его теле, видел, как проступили вены на шее, а острые скулы прорезали лицо.

– Мне было 7 лет, когда отец привел меня в незнакомый дом, передал какому-то мужчине и ушел. Позже я узнал, что даже квартира, в которой мы жили, не смогла покрыть его карточный долг. Мать сбежала, когда поняла, что она следующая в его списке дерьма.

– Куда он привел тебя?

– Не делай вид, что не интересовался моим досье.

– На кой черт мне интересоваться твоим досье? – Бесстрастно спросил я. – Я был против того, чтобы вы присоединялись к нам. Алекс совершила ошибку. Она же должна была ее исправить.

– Почему она оставила Рэя в живых?

– Понятие не имею. Спроси у нее. Куда привел тебя отец?

– Это место называли игорным домом, которое включало в себя подпольное казино, бордель и торговлю запрещенными веществами. Чтобы отработать отцовский долг, я должен был выполнять указания Джейкоба. Приносить напитки, мыть посуду, готовить комнаты, стирать белье.

Я слышал недосказанность. Я ждал, когда он даст мне больше, чем то, что лежало на поверхности.

– Но Джейкоб считал, что эта работа в счет того, что я живу на его территории и ем еду, которую он покупает. Поэтому решил, что мне нужно расплачиваться кое-чем другим.

Тяжесть его слов опустилась на мои плечи и едва не раздавила. Пускай в его голосе и звенела боль, он выглядел так, будто давно отпустил прошлое.

– Почему ты не сломался? – Не выдержал я.

– Я сломался, когда попал в «Плазу». Когда понял, что мои предпочтения отличаются. Когда понял, как другие относятся к этому.

– Почему ты не сломался? – В горле першило, будто кто-то натер его наждачной бумагой. Каждый дюйм кожи горел. Огонь, разрастающийся под ней, рвался на свободу.

– Рядом со мной были те, кто поддержал. Джиджи. Рэй. Грегор. Они вбили в голову, что проблема не во мне, а в чужих взглядах, принципах и убеждениях. Что они любят меня таким, какой я есть.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как с трудом удерживаю себя в руках. Ярость погасла так же быстро, как и вспыхнула. Она оставила после себя опустошение, которое разрывало изнутри. Пожирало. Уничтожало.

Ноги сами повели меня к мотоциклу. Мне нужен был адреналин, ощущение свободы, ветер, царапающий кожу. Что-то, что заставит сердце биться быстрее.

Что-то, что могло приблизить к смерти.

– Почему ты причиняешь себе боль?

– Потому что не могу иначе! – Выкрикнул я, взъерошивая волосы. Меня трясло так сильно, что руки пришлось сжать в кулаки. – Потому что я не заслужил всего этого! Я испорченный. Я ничтожество. Я тот, кто должен умереть.

– Прекрати. – Броуди схватил меня за плечо и развернул к себе. Я ненавидел тот факт, что он видел все эти эмоции. Этот срыв. Эту жалкую, прогнившую часть меня. – Он не имеет над тобой власти. Заткни его. Выбрось из головы.

– Так же, как и ты выбросил Джейкоба? – Оскалился я. – Поэтому ты видишь его? Поэтому ты пытаешься убить его? В чем проблема, Броуди?

– По крайней мере, я не пытаюсь убить себя, – мрачным голосом сказал Броуди. – Я не должен расплачиваться за чужие извращенные желания и ошибки. Я тот, кто должен жить и убивать людей подобных Джейкобу.

Его слова рушили мои стены. Те разлетались, поднимая пыль, что обволакивала мое сердце. Я воздвигал новые, но снова и снова слышал пробивающийся голос Броуди. Его правда не должна проникнуть в мое сердце.

Нам нужно вернуться домой.

– Я уезжаю, – напряженным голосом бросил я и отвернулся, чтобы не сталкиваться с разочарованием, сквозившим в каждой черточке его лица.