Имя Степана Григорьевича Писахова по-особому дорого архангелогородцам. При жизни он воспринимался как олицетворение Архангельска, его живое воплощение. Сейчас, спустя более полувека после кончины, осознается как один из самых достойных сынов родного города, как гений места. «Живой достопримечательностью Архангельска» назвал его Илья Бражнин, «Писаховым Севера» – Илья Эренбург. А сам Степан Григорьевич говорил, что для приезжих стал обязательным «объектом» посещения при знакомстве с нашим городом: «Сначала осматривают Архангельск, потом меня». Это неудивительно: и сама личность Писахова, и все его творчество отмечены неиссякаемой любовью к родному архангельскому Северу, преданностью нашему краю, историю, культуру, традиции, природу которого он знал прекрасно и неповторимые образы которого создал в своих многочисленных картинах и в уникальных сказках. Писахов из всех дальних краев стремился домой, чтобы вновь и вновь убеждаться: «Север своей красотой венчает земной шар».
Каждый северянин, читавший сказки и очерки Степана Писахова, смотрит на свой край писаховскими глазами. Что стоит за писаховской фантазией, за его безудержными гиперболами, почему они так радуют и ложатся на сердце? «Летом у нас круглые сутки светло, мы и не спим: день работаем, а ночь гуляем да с оленями вперегонки бегам. А с осени к зиме готовимся. Северно сияние сушим… Бабы да девки с бани дергают, а робята с заборов». Наверное, причина нашей потребности в Писахове – то, что образы его сказок рождают светлое щемящее чувство гордости за свой край, не декларированное с пафосом, а переданное так, как это ближе и свойственнее северянам – с улыбкой и розыгрышем. Эти, казалось бы, далекие от реальности образы помогают рождению чувства связи с родной землей, неслучайности своего пребывания на ней, осознанию достоинств и ценности края, где родился и живешь. Не «доска, треска и тоска», не унылая болотистая местность досталась нам на жительство, а праздничная, сказочная земля: «У нас летом солнце-то не закатывается: ему на одном месте стоять скучно, ну, оно и крутит по небу. В сутки раз пятьдесят обернется, а коли погода хороша да поветерь, то и семьдесят…» Писахов неизменно присутствует в нашей жизни, укрепляя в верности родному краю. Чего, казалось бы, хорошего в нашей бесконечной темной зиме, а вспомнишь, как весело приносить домой охапки северного сияния или перекидываться на улице мороженым словом приветным, – и не так тяжело зимовать…
Вместе с тем личность Степана Григорьевича Писахова во многом остается загадкой. При всей своей известности и общительности он был человеком закрытым. Можно сказать, его знали в Архангельске почти все, но по-настоящему не знал никто. Об этом говорит самый обстоятельный биограф Писахова Ирина Борисовна Пономарева, которой довелось разговаривать со многими людьми, хорошо помнившими Степана Григорьевича: «И каждому казалось, что он может рассказать о нем много. Все начинали рассказывать с большой охотой и даже с энтузиазмом. К удивлению рассказчиков, повествование их оказывалось хоть и живописным, но кратким. А к моему удивлению, воспоминания очень разных людей были странным образом похожи: рассказывать, по существу, было нечего». В воспоминаниях архангелогородцев «шли все больше какие-нибудь байки», а в очерках писателей и журналистов создавался образ «„косматого, как леший, мудрого“ старика-сказочника, за плечами которого яркая, но бесконечно далекая (такая далекая, что и упомнить нельзя), странная, абсолютно непонятная тогдашнему советскому человеку, особенно провинциалу, жизнь. Какая-то легенда, или фантазия, или сказка?» Степан Писахов сам вполне сознательно и целенаправленно способствовал мифологизации своей личности, сообщая собеседникам только то и так, что и как хотел подчеркнуть сам, прибегая к розыгрышам и мистификациям, старательно подчеркивая в своей внешности черты едва ли не столетнего старца.
Размышляя о том, зачем Писахову нужна была эта игра, И. Б. Пономарева высказывает предположение, что он, будучи человеком творческим, «таким образом отчасти реализовывал себя. Ему претили скука и серость, подтрунивая над людьми, он развлекался сам и их развлекал. Кроме того, Писахов был очень стеснителен, и эта игра… помогала ему скрывать то, что он не хотел показывать другим». Но самой важной причиной инициированной Писаховым мифологизации его личности и биографии было, по мнению исследовательницы, то, что таким образом в советское время «он защищал себя, отодвигая свое происхождение, свое прошлое вглубь десятилетий… Очень нехорошо было, опасно, страшно, что он сын ювелира, что когда-то учился в Париже, ездил по заграницам, имел там родственников и друзей, совершал паломничество к святым местам… (Замечу, что еще более опасными, поистине – смертельно опасными для Писахова, дамокловым мечом, висевшим над ним все последние сорок лет его жизни, были обвинения в его сотрудничестве с белогвардейцами и интервентами во время Гражданской войны на Севере.– Е. Г.) Вот он и прятался как бы за давность лет, за туман из слухов и сплетен, переплетенных с истиной».
А в современном читательском восприятии образ Писахова нередко сливается с образом Сени Малины, от лица которого ведется повествование в писаховских сказках. Подобное происходило с Михаилом Зощенко, которого также отождествляли с рассказчиком его сказовых произведений. И кажется порой нынешнему читателю сказок Писахова, что и сам автор был этаким беззаботным балагуром, развеселым шутником, очень похожим на созданного им героя.
В результате мы знаем скорее не столько реального человека Степана Григорьевича Писахова, сколько его полулегендарный образ. Этот образ, безусловно, привлекателен и колоритен. Именно его сегодня порой именуют на безобразном торгово-рекламном языке «главным брендом Архангельска». Но Писахов как личность неизмеримо глубже, сложнее, интереснее и значительнее расхожего тиражируемого представления о нем. Думается, что людей, всерьез интересующихся историей и культурой Русского Севера, знакомство с истинным Писаховым может по-настоящему обогатить. Такое знакомство – пусть и не полное – возможно благодаря усилиям его биографов, архивным материалам, публикациям его писем и очерков, воспоминаниям о нем.
Степан Писахов любил подчеркивать – и в автобиографиях, и в письмах, что живет в родительском доме. В одном из писем он говорит об этом так: «Родился в Архангельске в той самой комнате, где теперь моя мастерская. Если старый план Архангельска перечеркнуть вдоль и поперек, то в перекрестке, в центре дом – место, где я родился». И в автобиографиях неизменно писал: «Родился в той комнате, в которой живу». Это было для него важно, потому что свидетельствовало о прочности его связи с отчим домом, из которого в юности он так стремился убежать.
Любой архангелогородец мог показать приезжим этот дом – № 27 по улице Поморской, – где жил Степан Писахов и куда приходили многие и многие гости города, потому что лучшего знатока Севера, чем Писахов, в Архангельске не было. Бывали здесь известные на весь мир полярники, ученые, писатели. Писатель Владимир Лидин в очерке, посвященном Писахову и опубликованном в 1926 году, писал: «Писахова знают в Архангельске, как домик Петра Великого или памятник Ломоносову. И дом Степана Писахова – это путевая почтовая станция, которую не минует ни один исследователь Русского Севера».
Этот двухэтажный деревянный дом, который до революции принадлежал семье Писаховых и в одной из комнат которого, оставленной ему, он жил до своей кончины, был, к величайшему сожалению, снесен в 1984 году.
В метрической книге Рождественской церкви Архангельска на 1879 год в актовой записи под № 37 говорится: «13 окт. 1879 г. у мещанина Григория Михайловича Пейсахова и законной его жены Ирины Ивановны родился сын Стефан».
Отец писателя Год Пейсах, мещанин Шкловского общества Могилевской губернии (Белоруссия), крестился, стал Григорием Пейсаховым, получил отчество Михайлович от крестного отца архангельского мещанина Михаила Прохорова. В исследовании И. Б. Пономаревой говорится о том, что Григорий Пейсахов, «приезжий еврей-ремесленник (серебряник, чеканщик, ювелир и гравер) влюбился в соломбальскую красавицу… женился и навсегда осел в Архангельске, завел тут дом и мастерскую, честно проработал всю жизнь, вырастил семерых детей – двух сыновей и пятерых дочерей (а всего в семье родилось 14 детей) и умер в самом конце 1917 года».
Когда именно Степан Григорьевич изменил отцовскую фамилию на «Писахов», его биографы не сообщают. Но в документах петербургского училища барона Штиглица 1904–1905 годов, которые приводит Е. И. Ружникова, еще сохраняется написание «Пейсахов».
Ирина Ивановна, мать Писахова, была дочерью писаря конторы над Архангельским портом Ивана Романовича Милюкова и его жены Хионии Васильевны. Бабушка и дед Писахова по материнской линии родом из пинежской деревни Труфанова Гора. «Род староверский, – свидетельствовал Писахов. – К бабушке собирались старухи из-за реки, из скитов Короды да из Амбурского. Приезжали начетники-старики. „Строга и правильна в вере“, – говорили про нее старухи, про бабушку-то».
Степан Писахов и Борис Шергин
Интересно, что в рассказе Бориса Шергина «Мимолетное виденье» одну из героинь-архангелогородок зовут Хионья Васильевна. Конечно, шергинская «горлопаниха» вряд ли похожа на бабушку Степана Писахова. Видимо, Шергин хотел увековечить столь редкое и колоритное имя, а также, возможно, по-приятельски пошутить над Писаховым и напомнить ему их общую архангельскую юность. Но в одном Хионья Васильевна из «Мимолетного виденья» и бабушка Степана Писахова сходны: в облике шергинской героини, идущей впереди похоронной процессии «заместо духовенства» и облаченной в старинный косоклинный сарафан и шитый золотом платок, подчеркнуты именно старообрядческие черты. Писахов также упоминал о косоклинном сарафане – «костыче», в котором ходила его бабушка. В конце ХIХ – начале ХХ века такие сарафаны носили чаще всего старухи-староверки.
Петрозаводский литературовед Ю. И. Дюжев, размышляя о становлении личности будущего художника и сказочника, пишет, что душа С. Г. Писахова «вылепилась в раннем детстве под влиянием двух противоположных стихий: устремленной к Царю Небесному материнской старообрядческой веры и отцовской жажды практического устроения здесь, на земле, благочестивой и зажиточной жизни».
В автобиографии Степан Писахов упоминает о том, что его назвали Степаном в честь деда, и подчеркивает: «С детства жил среди богатого словотворчества. Язык моих сказок мне более близок, нежели обычный литературный язык». Пишет он и о неслучайности своего интереса к сказочному жанру: «Творчество сказок наследственное. Мой дед был сказочник».
Этого деда, точнее – двоюродного деда, брата бабушки, пинежского сказочника Леонтия, Степан Писахов не застал в живых, но слышал в семье рассказы о нем и упомянул его имя в предисловии к сборнику своих сказок: «Говорили о нем: большой выдумщик был, рассказывал все к слову, все к месту. На промысел деда Леонтия брали сказочником».
Судя по всему, родители Писахова не считали необходимым дать детям хорошее образование, полагая, что важнее подготовить их к практической деятельности. Степан Писахов учился не в гимназии, которая закладывала качественные основы фундаментального классического образования, а в городском училище, о чем позже сожалел. Не поощрялось в семье и чтение. Но творческая и мечтательная натура будущего художника и сказочника проявилась рано. Не случайно с детства его любимой книгой стал «Дон Кихот» Сервантеса, пронзительно-трогательного героя которой Писахов полюбил, по его признанию, на всю жизнь. Думается, это очень многое, может быть, главное говорит о Писахове, о том, что было в нем скрыто от посторонних глаз: о его ранимости и чистоте, о вере в благородство и честь, мечтах о возможности прекрасной жизни по законам добра, любви и красоты. По-настоящему близкие ему люди знали его таким. Анна Константиновна Покровская, с которой Писахов дружил много десятилетий, говорила о нем: «Он жил непосредственной жизнью, какой должен жить человек. У него огромная культура сочетается с непосредственностью младенца».
Удовлетворить запросы такой натуры купеческая среда вряд ли могла. Отец хотел видеть сыновей продолжателями его дела – и ремесленного, и торгового. Но сначала его надежд не оправдал старший сын Павел, ставший художником и вскоре покинувший родной город (он внезапно исчез, и в семье поначалу решили, что он утонул, и лишь через пятнадцать лет подал весточку о себе – из Америки), а затем и Степан потянулся к живописи. В автобиографии Писахов приводит увещевания отца: «Будь сапожником, доктором, учителем, будь человеком нужным, а без художника люди проживут».
Но от мечты получить художественное образование Писахов не отказался и решил попытать счастья в Петербурге. Судя по всему, убедить отца в правильности своего выбора ему так и не удалось. «Чтобы попасть в Петербург, – вспоминал впоследствии Писахов, – нужны были деньги на дорогу. Я поступил рабочим на лесопильный завод Я. Макарова, убирал хлам на бирже. К концу лета в руках были деньги на дорогу».
В Петербурге Степан Писахов поступает в 1902 году вольнослушателем в Центральное училище технического рисования барона Штиглица, созданное в 1876 году на средства банкира и промышленника Александра Людвиговича Штиглица. Это училище ориентировалось на известные художественно-промышленные учебные заведения Англии, Германии, Австрии и готовило художников декоративно-прикладного искусства, а также учителей рисования и черчения. Студенты получали здесь, наряду с навыками художественного ремесла, и разностороннее образование. Наиболее способные ученики могли получить дополнительную подготовку по станковой живописи и ваянию. Несколько лет Писахов занимался живописью под руководством академика А. Н. Новоскольцева. Брал он уроки живописи и вне училища.
За короткими фразами в автобиографии: «Из дому получал 10 р. в месяц. На питание оставалось по 4 к. в день», – трудности полуголодного существования, необходимость оплачивать жилье (он мог позволить себе снимать в доходном доме на Литейном проспекте даже не каморку, а только угол), покупать материалы для работы. О своих студенческих годах Писахов собирался написать воспоминания, придумав им выразительное название «Голодная академия». К сожалению, полностью этот свой замысел он, видимо, так и не осуществил. Но отдельные фрагменты этой рукописи опубликованы в книге И. Б. Пономаревой «Главы из жизни Степана Писахова» (Архангельск, 2005).
Несмотря на все трудности, с которыми ему пришлось столкнуться, Писахов не унывал: много читал (особенно полюбил Достоевского), ходил в музеи, на выставки, в театры. «Я вырос на галерке Александринского и Мариинского», – писал он спустя десятилетия И. С. Соколову-Микитову. Эрмитаж он полюбил так, что даже сочинил сказочную историю о том, что встречал Новый год в его залах вместе с Рафаэлем, Микеланджело, Леонардо да Винчи, Рембрандтом и Ван Дейком.
В автобиографии Писахова, которую цитируют во многих работах, посвященных ему, говорится: «В 1905 г. за протест против самодержавия я был лишен права продолжать образование». Искусствовед Е. И. Ружникова, изучившая архивные документы училища Штиглица, утверждает: документы свидетельствуют о том, что дирекцией училища предпринимались попытки вернуть студентов, пропускавших занятия в разгар революционных волнений, в училище, чтобы «закончить курс текущего года в полном порядке». «Теперь уже невозможно выяснить, – пишет Е. И. Ружникова, – почему Писахов оказался среди тех, кто не возобновил занятия. Сам же факт отчисления из училища за участие в студенческих волнениях помог ему выдержать притеснения и недоброжелательство местных чиновников в советскую пору». В статье А. А. Горелова «Череда чудес», посвященной Писахову, говорится (видимо, со слов самого Степана Григорьевича), что Писахов был в числе ста сорока семи студентов училища, подписавших петицию на имя «товарища министра финансов», содержащую протест против существующей системы обучения и требования внести в нее изменения. Вместе с несколькими десятками соучеников он ушел из училища, автоматически лишившись права заниматься в других отечественных художественных учебных заведениях.
В автобиографиях советского времени Писахов неизменно повторял, что был «за протест против самодержавия лишен права продолжения художественного образования в России», это обстоятельство избавляло его от необходимости объясняться, почему он подолгу жил и учился живописи в Париже и в Риме.
Забегая вперед, отметим, что отсутствие документа о получении профессионального образования осложняло и без того нелегкую жизнь Писахова в послереволюционные годы. На протяжении многих лет он работал учителем рисования в школах Архангельска («с 1928 года стал преподавать в средней школе»), но официально аттестован как «учитель средней школы» был только в 1936 году.
1905 год – этапный в жизни Степана Писахова. По-видимому, он пережил серьезный кризис: позднее в письме А. В. Журавскому он признавался: «В начале японской войны я пробовал поступить добровольцем… тогда был не просто патриотический подъем, а мысль о собственной никудышности и просто хотелось заменить кого-нибудь из „нужных“». Поскольку война с Японией началась в январе 1904 года, можно предположить, что «мысль о собственной никудышности» мучила Писахова еще до отчисления из училища. Но, так или иначе, в 1905 году он резко меняет образ жизни. Этот год стал годом рождения Писахова-путешественника. И. Б. Пономарева пишет, что «первая его поездка была на Север» – в Арктику. И во всех автобиографиях Писахов упоминает о том, что летом 1905 года он направился на Новую Землю. Однако в статье А. А. Горелова указан другой маршрут, с которого начались путешествия Писахова: «Сначала он направился к легендарному старику – новгородскому художнику Передольскому, оберегателю древнерусского искусства». Сведениям, содержащимся в работе очень добросовестного исследователя Александра Горелова, доверять, безусловно, можно. Свою статью он писал на основании информации, которую ему сообщил сам Степан Григорьевич (всегда очень точный во всем, что касалось фактов). Писахов в одном из писем другу одобрительно отзывается о дотошном ленинградском исследователе, приславшем ему подробный вопросник, на который он откликнулся двумя письмами – в 10 и 18 страниц. Видимо, на этих страницах были и сведения о поездке Писахова в Новгород. «От общения с Передольским, – пишет А. А. Горелов, – в жизни будущего сказочника протянется путь к глубинным селениям Печоры, Мезени, Пинеги, Онеги, куда он отправится в поисках сокровищ национальной культуры и где ему удастся осязаемо ощутить ХIV, ХVII, ХVIII века русской истории. В 1910 году с натуры будет написан этюд, а затем и картина „Место сожжения протопопа Аввакума в Пустозерске“. Сотни акварелей Писахова запечатлеют в предреволюционные годы известные и затерявшиеся по всему поморскому, лесному северу памятники древненовгородской, архангельской архитектуры. Местные жители настежь распахнут свои сердца перед человеком, который благоговел перед народной рукотворной красотой».
Вернувшись из Новгорода, Писахов отправляется в Арктику. С этой первой поездки, которую он описал в начале очерка «На Новой Земле. Из записок художника», арктический Север навсегда становится для Степана Писахова воплощением чистоты, настраивающим человеческие помыслы на высокую волну: «Там теряется мысль о благах обычных, так загораживающих наше мышление». Впоследствии он возвращался в Арктику – на Новую Землю, в Карское море, к Земле Франца-Иосифа – вновь и вновь, то ежегодно, то через год; только на Новой Земле побывал не меньше шестнадцати раз. Отдельно упоминает Писахов об участии в 1914 году в поисках экспедиции Г. Я. Седова и в 1928 году – в экспедиции по спасению Нобиле. Из писем и воспоминаний можно восстановить маршруты и ряда других арктических путешествий Писахова: в 1907 году – был на Новой Земле, в 1912 и 1913 годах ему довелось «быть при постройке первых радиостанций в Ледовитом океане и в Карском море»; в 1931 году на маленьком моторном суденышке «пришлось терпеть аварию на Карской стороне Новой Земли», в 1934 году – Русская Гавань, ледник Шокальского, в 1935 году «взял с собой кукольный театр» и давал представления на острове Колгуев и «на Новой Земле во всех становищах», в 1936 году – мыс Желания.
Последний раз он побывал в Арктике в 1945 году и во многих письмах упоминает эту дату – год своей последней поездки в самые дорогие для него края.
Новая Земля, арктические моря для Писахова – не просто редкостно красивые места. Это особый, почти неземной, почти идеальный первозданный мир, «утро Земли», где «в летние солнечные ночи солнце не просто светит, солнце поет». Всех своих друзей – писателей, художников – Писахов звал в Арктику, уговаривал, убеждал поехать туда, сожалея, что они лишают себя возможности лучше понять мир и себя, да и просто – стать лучше: «Там вы увидите себя свободного и нового для себя». В одном из писем он приводит слова полярника Эрнеста Шеклтона, признавшегося, что «пребывание долгое в полярных странах научило его быть честным». В другом письме цитирует академика Берга, который сказал, оказавшись на Новой Земле, «что он видит Землю в первый день ее творения, вот-вот сейчас проснется жизнь!».
Неоднократно – и в очерках, и в письмах – вспоминает Писахов о белой ночи, проведенной им на маленьком островке в Карских Воротах: «Океан был спокоен. Полночь. Солнце висит над горизонтом, а с другой стороны – луна, чуть золотистая. Она не светила, а только светилась, отражаясь в океане. Из воды торчали маленькие островки. Свет ровный, ласковый окружил и меня, и островки, и все видимое пространство. Казалось, что все стало почти прозрачным. Я написал этюд. Сидел в свете, в тишине и рад был, что один среди этого великого молчания». А в зарисовке «Церковь, путь к которой потерян (Сон в Карском море)» передано, наверное, самое важное, сокровенное из пережитого, понятого и прочувствованного Писаховым в Арктике: «Широко раскинул руки и весь разом почувствовал, что и льды, и море, и камни, и берег, и те дальние острова, что чуть виднелись, – ВСЕ ЭТО Я».
После возвращения из арктического путешествия, заработав денег на очередную поездку, Писахов отправляется на Ближний Восток. «Летом был на Новой Земле. На зиму решил ехать за границу. Западная Европа не влекла. Хотел посмотреть восток – яркий, красочный. Турция, Палестина, Египет», – сообщал он в автобиографии. Из Одессы в Египет Писахов отправился на пароходе. «Денег 4 копейки, провизии 2 куска сахару», – с такими «запасами» он пустился в странствие. В путевых очерках «Отъезды и приезды» Писахов описывает свое пребывание в Порт-Саиде, Александрии, Бриндизе, Афинах очень выразительно и ярко, однако, к сожалению, весьма лаконично. Но даже эти краткие заметки позволяют понять и то, как сильно прочувствовал Писахов соприкосновение с древностью – египетскими пирамидами, камнями Акрополя, и то, каким он был человеком: внутренне свободным, естественным, открытым миру и людям. Почти детская беспечность и легкость восприятия всяческих бытовых и материальных трудностей в сочетании с неиссякаемым интересом к миру и людям, отразившиеся в этих очерках, открывают нам Писахова как человека подлинно художественного склада, удивительно обаятельного и непосредственного.
Резкий контраст Арктики и Ближнего Востока – самое сильное впечатление Писахова от этих поездок. Об этом контрасте он пишет в своих дневниках той поры: «Яркий звонкий юг мне кажется праздником шумным – ярмаркой с плясками, выкриками – звонкий праздник! Север (Арктика)– огромнейший кафедрал. Простор напоен стройным песнопением. Свет полный, без теней. Мир только что создан. Для меня Арктика – утро Земли». И другая запись: «Пока не был на юге, я вместе со всеми твердил о „сером севере“, о „солнечном юге“ и другую такую же чепуху. В 1905 году попал на юг. Проехал до Египта. По пути останавливался в Константинополе, Бейруте. <…> Красиво на юге, но я его не чувствовал, смотрел, как на декорации. Как на что-то ненастоящее. <…> Из Каира я торопился домой – к солнцу, к светлым летним ночам. Увидел березки, родные сосны. Я понял, что для меня тоненькая березка, сосна, искривленная бурями, ближе, дороже и во много раз красивее всех садов юга…»
Но прежде чем навсегда вернуться в Архангельск, Писахов в дореволюционные годы много путешествует. И учится. Зиму 1906 года он провел в Риме, следующую зиму – в Париже, стремясь стать профессиональным художником. В официальном документе – личном листке по учету кадров, заполненном в 1939 году, он указывает предельно лаконично: «Свободная академия Рим, Париж (сезоны 1906–1907 гг.)». А в письме А. С. Яковлеву (1925 год) упоминает: «Рим дал знакомство с Микеланджело. Величайший художник. Чудятся в нем громадные, обнявшие столетия мысли, как на Новой Земле. Больше Микеланджело не знаю…»
В течение нескольких зим (1908–1910) Писахов занимался в Петербурге в частных художественных школах. А летом – Арктика, Печора, Пинега, Мезень…
В 1925 году в письме А. С. Яковлеву Писахов признавался: «Жить в Архангельске долго не думал. Архангельск как дверь на Север. И мама, если я бродил по губернии или болтался в океане, говорила: „Дома Степан“. А если уезжал в Питер или за границу, считала, что „дома нет“. Не могу долго жить без родного края. Тоска по родине является».
Началом своей профессиональной творческой деятельности как художника Степан Писахов считал 1899 год, когда его работы впервые экспонировались на выставке в Петербурге.
К началу 1910-х годов он уже был известным художником.
11 августа 1910 года в Архангельске в Биржевом зале таможни открылась выставка «Русский Север», инициатором проведения которой было созданное в Архангельске в 1908 году Общество по изучению Русского Севера. На выставке экспонировались более 600 картин и акварелей, свыше 1500 фотографий, карты, исторические и этнографические предметы, чучела животных, сельскохозяйственная продукция самой северной в России Печорской опытной станции. Писахов принял активное участие в организации художественного отдела выставки, на которой было представлено свыше двухсот его картин.
«В 1911 г. в Петербурге награжден большой серебряной медалью за изображение Севера в картинах», – сообщает Писахов в автобиографии. Это была «Выставка морских изданий и видов», проходившая в помещении музея новейших изобретений на Мойке, 12. Представлены его работы были и на Царскосельской юбилейной выставке 1911 года, посвященной 200-летию Царского Села. В 1914 году его картины экспонируются на «Выставке трех» (Я. Бельзена, С. Писахова, И. Ясинского) в Петербурге.
В письме, датированном 1956 годом, искусствоведу М. В. Бабенчикову Степан Писахов рассказывает о встрече на одной из этих выставок с И. Е. Репиным, который одобрительно отозвался о работах архангельского художника: «Ему особенно понравилась „Сосна, пережившая бури“. Илья Ефимович уговаривал сделать большое полотно. Я бормотал что-то о размерах комнаты. „Знаю: холст на стене над кроватью, краски на кровати и до стены два шага. Ко мне в Пенаты. И места будет довольно, и краски можете не привозить. Хватит…“ Товарищи поздравляли, зависти не скрывали. А я… не поехал, боялся, что от смущения не будет силы работать».
В 1939 году в письме к литератору П. Е. Безруких Писахов так характеризовал свое творчество: «Как художник я реалист, к сожалению, только пейзажист, и тема моих работ – Север и Арктика». А в очерках признавался: «В своих картинах я весь отдался Северу».
Тягу к литературному творчеству Степан Писахов ощутил еще в отрочестве. «Сказки стал писать лет с 14-ти. Вернее, сочинял», – вспоминал он уже в преклонном возрасте. Но не только в сказках он пытался выразить себя. Его путевые очерки, как и этнографические зарисовки «Дорогая гора на Мезени», «В Заозерье близ Пустозерска», «Хваленки», «В большом наряде» и др. свидетельствуют о незаурядном писательском таланте. Однако публиковать свои литературные произведения Писахов стал только после революции.
В 1916 году либеральная газета «Северное утро», издававшаяся в Архангельске Максимом Леоновичем Леоновым, публикует очерки Писахова «Самоедская сказка» и «Сон в Новгороде». Поддержка М. Л. Леонова, сосланного в Архангельск в 1910 году поэта-суриковца, печатавшегося под псевдонимом Максим Горемыка, воодушевила Писахова, подвигла его продолжать пробовать свои силы в литературном творчестве. Позднее, в 1919 году, в сборнике стихов и рассказов «На Севере дальнем» Писахов печатает главы из задуманного им романа (публикация названа «Мои Я»), отрывок из которого «Моя антипатия» в том же году был опубликован в архангельской газете «Возрождение Севера».
После демобилизации Писахов в 1918 году вернулся в Архангельск. 3 мая в «Северном утре» был опубликован очерк сына издателя газеты, девятнадцатилетнего Леонида Леонова, будущего известнейшего русского писателя, «Поэт Севера» с подзаголовком «У художника С. Г. Писахова». 21 июля в родном городе открылась персональная выставка картин Писахова. А 2 августа 1918 года в Архангельске высадились войска интервентов, и вскоре начались военные действия на основных направлениях Северного фронта. «Верховное управление Северной области», возглавляемое Н. В. Чайковским и созданное для борьбы «под знаменами демократии» вместе с союзниками по Антанте против большевиков и немцев, ввело всеобщую воинскую повинность и объявило призыв всех офицеров в возрасте до 35 лет и военнообязанных пяти возрастов.
Судя по опубликованным дореволюционным письмам и очеркам, политические взгляды Степана Писахова, как и у большей части российской интеллигенции тех лет, были близки к либерально-демократическим. При всей своей нелюбви к царским чиновникам и критическому отношению ко многим сторонам дореволюционной жизни России, большевистскую идеологию он не разделял.
В ноябре – декабре 1919 года в «Северном утре» были опубликованы три очерка Степана Писахова – «Первый день боя», «На фронте» и «В. Н. Давыдов на фронте». В них рассказывается о поездке Писахова к линии фронта в район Плесецка на поезде тяжелой артиллерии «Деникин», о спокойной уверенности офицеров и солдат, противостоявших «красным», о выступлении артистов на передовой. Есть и такая фраза: «С разрешения капитана С-го я пустил снаряд к большевикам, встав на место стреляющего».
Кроме того, Писахов стал автором эскиза знамени Дайеровской роты (позднее – батальона; в ряде публикаций говорится о Дайеровском полку), сформированной из пленных красноармейцев и выпущенных на свободу заключенных. В июне 1919 года газета «Северное утро» сообщала: «Английское командование в знак того, что герои дайеровцы своей неустрашимой храбростью в борьбе с большевиками вернули себе доброе имя, выразило желание дать полку имени Дайера знамя, которое и было исполнено по проекту нашего талантливого художника С. Г. Писахова. Знамя, очень красиво исполненное, изображает на фоне трехцветного русского национального флага меч, обвитый лаврами, – символ: мечом „возвращается доброе имя“. На трехцветных национальных лентах надпись: „полк имени Дайера“ и „г. Архангельск. 1919 г.“ На древке очень красиво копье с орлом, хищно раскинувшим крылья, в лапах орла меч и бомба. На голове орла изображен крест, как символ победы – „сим победиши“».
И все же после эвакуации военных сил интервентов из Архангельска и поражения Белого движения на Русском Севере Писахов не эмигрирует. Он остается дома. 20 февраля 1920 года в Архангельске была восстановлена советская власть. Начинается вторая половина жизни «поэта Севера».
В двадцатые годы творческая и общественная активность Степана Писахова очень высока. Как пишет И. Б. Пономарева, «за сезон 1920–1921 гг. он подготовил пять своих выставок, на двух из них были представлены портреты героев труда. В 1923 году Степана Григорьевича как большого знатока Севера пригласили оформлять Северный отдел на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. За участие в этой работе он получил Диплом I степени. А в 1927 году его картина „Памятник жертвам интервенции на о. Иоканьга“ занимала центральное место на Всесоюзной выставке „10 лет Октября“. За эту картину Писахова премировали персональной выставкой, которая состоялась через год в Москве. <…> Две его картины были приобретены ВЦИКом и помещены в кабинете М. И. Калинина».
Как член Архангельского общества краеведения Писахов много внимания и времени уделяет вопросам сохранения и изучения северной культуры. Он упоминает о том, что в 1920 году работал в секции музеев и охраны памятников искусства, старины, в секции ИЗО, в 1924–1928 годах – в Доме работников просвещения. Историк-краевед М. А. Смирнова установила, что «он участвовал в разборке и вывозе архивов Пертоминского и Сийского монастырей, в разборке ризницы Соловецкого монастыря». Его этнографические заметки появляются в архангельских краеведческих сборниках.
В литературно-художественном сборнике «На Северной Двине», изданном в Архангельске в 1924 году, Степан Писахов наряду с очерком «Воспоминания» (в последующих публикациях – «Ненецкие сказки») рискнул опубликовать и свою сказку «Не любо – не слушай» («Морожены песни»).
Но опубликоваться в столичном журнале «30 дней» Писахову удалось лишь в 1935 году. В пятом номере этого ежемесячного художественно-литературного и научно-популярного журнала, издававшегося в Москве в 1925–1941 годах, были напечатаны сказки Писахова «Уйма в город на свадьбу пошла», «Из-за блохи», «Волчья шуба», «За дровами на охоту», «На корабле через Карпаты». Публикация сказок в известном журнале (а в «30 днях» печатались В. Маяковский, И. Бабель, Н. Тихонов, М. Пришвин, С. Михалков, Ю. Герман, Н. Асеев, Ю. Олеша, К. Паустовский и др.; в нем впервые были напечатаны романы И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок») воодушевила Писахова. «Когда сказки стали появляться в „30 дней“, меня как подхлестнуло», – писал он. За короткое время (1935–1938 годы) в этом журнале было опубликовано более тридцати сказок Писахова. В 1938 году в Архангельске вышла первая книга сказок Степана Писахова, следом, в 1940-м, – вторая. В эти книги вошло восемьдесят шесть сказок. Уже по первой книге в 1939 году шестидесятилетнего сказочника приняли в члены Союза писателей.
Писахов мечтал о выходе книги в столице. В 1939–1940 годах в Москве, в Государственном издательстве художественной литературы подготовили книгу его сказок, но издать не успели – началась война, и книга так и осталась в рукописи.
После войны Писахов приносит в Архангельское издательство новую рукопись сказок. В письме Якову Шведову он горько шутит о «подарке», который сделало ему издательство на 70-летний юбилей: «Издали девять сказок. Два года перечитывали, представил около ста сказок. Боялись, „как бы чего не вышло“. Вышло! Вышли девять сказок. Эти девять сказок, пожалуй, последнее издание при мне».
Но все-таки Писахову довелось дожить до выхода его книги в Москве. В 1957 году издательство «Советский писатель» печатает большой сборник его сказок, выразительно оформленный художником И. Кузнецовым.
С тех пор сказки Писахова, неоднократно издававшиеся, а впоследствии переиздававшиеся и в Архангельске, и в Москве, прочно утвердились в читательских сердцах и навсегда вошли в золотой фонд литературной сказки.
«Буйным северным сиянием взыграл в нашей литературе Степан Писахов. По безудержности и буйству фантазии и выдумки, по невероятному сплаву были и небыли, по слову, задорному, хлесткому, радужно-цветастому и всегда с крепким наваром северной говори, наконец, по особенностям характера главного героя сказки Писахова не с чем сравнить в нашей литературе, да только ли в нашей!» – так характеризовал творчество писателя-сказочника Федор Абрамов, отмечая, что сказки Писахова столь самобытны, столь неподражаемо оригинальны, «что сочинителя их можно смело отнести к первым сказочникам мира».
Писахов-сказочник совсем не похож на Писахова-художника. Если как живописец он стремится как можно точнее запечатлеть открывшуюся ему красоту мира и строго следует собственному требованию: «Только правда. Ничего добавлять не надо», то, создавая сказки, дает волю своему богатейшему воображению, реализует с детства жившую в нем потребность в сочинительстве: «Фантастика – мир другой. Все крутится узором»; «В сказках не надо сдерживать себя – врать надо вовсю».
Удивителен мир писаховских сказок: в нем все узнаваемо, близко и все фантастично. Действие происходит не за «тридевять земель», а в конкретной деревне Уйме, которая похожа на все северные деревни: стоят в ней избы, бани да амбары, а жители ее ловят рыбу, ходят на охоту и промышляют на Новой Земле. Но писаховская Уйма – избы, бани, амбары – может отправиться в город на свадьбу колокольни и пожарной каланчи, а рыбу ее жители могут исхитриться ловить шайкой с бани, которая «мимо городу пароходным ходом в море вывернулась».
Своеобразный колорит сказочного мира Писахова создается во многом с помощью гипербол, на которые писатель особенно щедр: морозы на Севере «живут на двести пятьдесят да на триста градусов», в огороде у Сени Малины вырастает такая репа, что через нее всей деревней приходится два дня ход прорубать; косяк трески оказывается «километров на пятьсот», а у медвежьей шкуры «кажная волосина метров пять».
Реальное и фантастическое переплелось и в образе рассказчика и главного героя сказок Сени Малины. В его характере – знакомые черты северянина, только на этой земле он возможен, и имя (точнее – прозвище) досталось ему от реального прототипа. Его жизнелюбие, уверенность в своих силах, независимость и постоянная готовность к розыгрышу – не столько плод фантазии писателя, сколько неотъемлемые свойства северорусского народного менталитета. Но Писахов беспредельно расширяет его возможности, делая их практически неограниченными. Малина жил всегда: и при Мамае, и при Наполеоне. Он может все: летает на Луну, катается верхом на туче, цветет яблоней, раздваивается, вырастает до небес, проходит землю насквозь, поднимает реку, ловит ветры…
Писаховский вымысел, способность его рассказчика-повествователя Сени Малины излагать фантастические события с подчеркнутой установкой на достоверность («что ни скажу – все правда. Кругом земляки, соврать не дадут») заставляют вспомнить бессмертного барона Мюнхгаузена с его «правдивыми» историями. Не случайно в журнале «30 дней» первая публикация сказок Писахова была дана под заголовком «Мюнхгаузен из деревни Уйма».
Фантазия Писахова, кажущаяся поистине безграничной, призвана не только насмешить и удивить читателя. Основной пафос его сказок – вера в жизнестойкость и жизнеспособность могучего поморского духа, в талант и силы народа. Сеня Малина – олицетворение северного крестьянства, русского человека всех времен. Именно поэтому он жил всегда и может все. И этой своей убежденностью писатель щедро делится с нами.
Сказки Писахова – это литературные сказки, продукт индивидуального писательского творчества. Народные по духу, насыщенные фольклорными образами и мотивами, рассказанные выразительной северной «говорей», близкие народной социально-бытовой, сатирической сказке, они в то же время являются авторскими, литературными произведениями. Вымысел – да какой! – переплетается в них с выразительными и точными реалиями жизни пригородной деревни Уймы и дореволюционного Архангельска, с узнаваемыми, несмотря на безудержную гиперболизацию, природными особенностями и хозяйственными, культурными традициями Русского Севера.
Развивая традиции сказочников-балагуров, традиции скоморохов, Писахов устами своего Сени Малины «врет» самозабвенно, не оглядываясь на жанровые сказочные каноны.
У чудес в сказках Писахова совершенно иная природа, чем у чудес народных сказок. Они порождены писательской фантазией и вполне мотивированы, хотя мотивировка эта не реалистична, а фантастична. Никаких строгих канонов у литературной сказки нет и быть не может, характер сказочного вымысла целиком обусловлен авторской фантазией. Толчком для развития писаховской фантазии во многих сказках становится один из его излюбленных приемов – материализация природных явлений (слова застывают льдинками на морозе, северное сияние дергают с неба и сушат и т. д.). Это во многом определяет тот особый юмор, который так характерен для сказок Писахова: все, о чем говорится в них, вполне может быть, если в самом начале допустить наличие таких овеществленных явлений.
«Сказки Писахова необычны, – пишет И. Б. Пономарева, – в истории существования сказки, пожалуй, не найти им подобных. Но, оригинальные и уникальные, они в то же время – типичное явление северной культуры».
В. Дементьев писал о том, что в сказках Писахова «заложен заряд великого жизнелюбия, бодрости, смеха и столь же великой любви к родному народу, равно как и досконального знания жизни и быта земляков-архангелогородцев».
«Сказки Писахова – это не просто увлекательные, поражающие воображение произведения, это литература с большой буквы, способная по-настоящему увлечь, заинтересовать читателя как источник эмоций и эстетического наслаждения», – размышляет Ю. И. Дюжев, подчеркивая, что знакомство со сказочным творчеством Писахова «помогает ощутить полнокровную радость человеческого бытия, устраивает праздник солнечного самоутверждения личности».
Встретив свое восьмидесятилетие, Писахов полушутя-полусерьезно не раз говорил о том, что собирается отметить не только свой вековой юбилей, но и непременно дожить до 2000 года. Об этом он сочинил последнюю свою сказку, которую «рассказывал» своим адресатам в письмах 1959 года.
Степан Григорьевич Писахов скончался 3 мая 1960 года. Но Писахов-художник, Писахов-сказочник перешагнул свой столетний рубеж и живет в новом тысячелетии. Издаются его сказки, создан музей Писахова на его родной Поморской улице, где экспонируются его картины; в деревне Уйма, откуда родом герой его сказок Сеня Малина, ежегодно проводится праздник «Малиновые зори».
Наследие Степана Писахова, как и всякого большого художника, с течением времени не теряет своего значения, не утрачивает силы воздействия, а, напротив, позволяет открывать в нем все новые и новые грани. Его картины, его сказки, все его огромное творческое наследие способны обогатить и нас, и наших потомков, подарить немало радостных открытий.
«Радуйтесь и радуйте», – таким пожеланием иногда завершал Степан Григорьевич Писахов свои письма. И во всем его творческом наследии – в нежнейших жемчужных красках его картин и ярких фантасмагориях сказок – звучит это пожелание нам, его потомкам.
Елена Галимова,
доктор филологических наук,
профессор,
член Союза писателей России
Книга, которую вы держите в руках, проиллюстрирована заслуженным художником РФ Алексеем Григорьевым. Он живет в Архангельске – столице Поморья, месте, которое до сих пор остается сокровищницей традиционной русской культуры. Отсюда бесстрашные мореходы уходили на Грумант (Шпицберген), на Новую Землю. Отсюда уходили в высокие широты первые полярные экспедиции – кто за славой, кто за смертью. Богатое историческое наследие Севера нашло свое отражение в графических сериях, картинах, иллюстрациях и книгах Алексея Григорьева. В издательстве «Паулсен» увидели свет издания «Седов. Вперед на полюс!», «Победитель. Героическая жизнь ледокола „Красин“». Обе книги, написанные и оформленные художником, получили высокую оценку профессионального сообщества, вошли в топ-листы детской литературы.
«Сказки Степана Писахова» – это новый шаг в сотрудничестве издательства и художника. В творческом портфолио Алексея Григорьева сформировалась целая подборка книг замечательных северных писателей, и один из самых ярких в этом созвездии несомненно Писахов. В Архангельске Степана Григорьевича помнят и чтут. Создан музей на улице Поморской, где он родился, в котором собрано живописное и литературное наследие мастера. Выдающийся архангельский сказочник, художник и путешественник уже при жизни стал знаменитостью города на Двине. Незадолго до смерти он обещал, в свойственной ему шутливой манере, прилететь в Архангельск на зонтике с охапкой красных роз. И он не покинул родной город, а остался в фантастических сюжетах своих сказок, обаятельных персонажах и колоритном северном говоре, возвращаясь к нам снова и снова в каждом новом издании замечательных книг.