Сегодня, гостюшко, я тебя угощу для разнолику кислыма штями – это квас такой бутылошный, ты, поди, и не слыхивал про квас такой. Скоро и званья не останется от этого названья.

В нашей Уйме кислы шти были первеющи, и такой крепости, что пробки, как пули, выскакивали из бутылок.

Я вот охотник и на белку с кислымя штями завсегда хожу. Приослаблю пробку, белку высмотрю и палю. И шкурка не рвана, очень ладно выходит.

Раз я в белку только наметил стрелить, гляжу – волки обступили. Глазищами сверлят, зубищами щелкают по-страшному.

А у меня ни ружьишка, ни ножишка, только бутылки с кислыми штями.

Ну, я пробки поослабил да кислыми штями в волков – да по мордам, да по глазам!

Кислоштейной пеной едучей волкам глаза залепило. Вот они закружились, визгом взялись, всяко соображенье потеряли.

Я волков переловил, хвостами связал, на лыжи стал да в город. На рынке продал живьем для зверинца.

А один волк в кустах остался, о снег да лапами глаза прочистил, нашел бутылку кислых штей – это я обронил. Хватил волк бутылку зубами, а пробка вырвалась да в волка! Кислы шти в волка!

И так его зарядило, и так волком выпалило из лесу, что его в город бросило!

А тут на углу Буяновой у трахтира у «Золотого якоря» – такой большой трактир был – истуканствовал городовой полицейской, он пасть открыл – орал на проходящих.

Волк со всего маху городовому в пасть! Летел волк вперед хвостом. Так ведь и застрял в пасти. Да оттуда и лает на проходящих жителев, за карманы хватат, всяко добро отымат. Городовой чужо добро подбират, в будку к себе сваливат.

Потом этому городовому медаль дали за то, что хорошо лаял на жителев.

* * *

Сколько делов всяких у нас с этими кислыми штями было, что и не пересказать.

Да вот хоша бы и птицы.

День был светлый, теплый, сидел я около дома, с соседом хорошой разговор говорил, собрался соседа кислыми штями угостить. Кислы шти посогрелись, пробка выпалила, и шти вверх выфоркнули на полторы версты.

Вороны не проворонили, налетели кислы шти пить.

Гляжу – ястреб норовит каку ни на есть ворону сцапать.

«Ах, ты, – думаю, – полицейска ты грабительска птица, не дам тебе ворон изобижать. Ворона – она птица обстоятельна, около дому приборку делат».

Я в пробку гвоздь всадил – да в ястреба. Ну, известно, наповал.

Еще что. А вот орел налетел. Высоко стал над деревней и высматриват. И наприметил-таки, что моя баба коров на поветь загнала – три коровы – и доить стала. На повети и две телки были.

Орел крылами шевельнул, упал на деревню, хватил поветь и вызнял и понес с коровами, с телками и с бабой моей.

Я хватил бутылку кислых штей, гвоздь барочной в пробку вбил да и стрелил в орла.

Гвоздем орла-то проткнуло!

Орел в остатнем лете вернул-таки поветь и с коровами, и с телятами, и с бабой. На те же сваи угодил, малость скособочил.

Думашь, вру? Пойдем покажу, сам увидишь, что поветь у меня в одну сторону кривовата.

* * *

А с чиновником оказия вышла, и все из-за кислых штей. Прискакал к нам чиновнишко-сутяга и почал стращать, запугивать: сейчас пойду неполадки найду, протокол составлю, штраф платить заставлю!

Давай ему того и другого, и штей кислых бочонок. Жонки бочонок притащили, порастрясли, обручи поослабили, в тарантас под чиновника и сунули.

Чиновнишко на бочонок плюхнулся, напыжился – придумыват, что бы еще стребовать.

Кислы шти согрелись, бочка разорвалась, как пушка выпалила!

Чиновника выкинуло столь высоко, что через два дня воротило.

Кислы шти пеной взялись, пол-Уймы пеной закрыло. Хорошо, что половину – друга пол-Уймы нас откопала. Пену кислоштейну лопатами на реку бросали.

По реке – что твой ледоход. На пять дён всяко пароходно движенье остановилось.

А рыба пеной этой наелась и така жирна стала, что нырять силы не было, так поверху воды и плавала.

Мы рыбу голыма руками ловили.

А птицы столько рыбы наели, что сами ожирели, от жиру пешком ходить стали. Мы птиц голыма руками имали.

А звери столько птиц сожрали, что ожирели и бегать занемогли. Мы и их голыма руками ловили.

И лисиц, и куниц, и соболей, и всяких других зверей, которых у нас и вовсе нет.

И были бы мы первеющими богатеями, да мы-то ловили, имали голыма руками, а чиновники нас грабили в перчатках.