Тайна вокзала Трансконтинентальной железной дороги. – Шхуна капитана Боба. – Крейсер. – О веревке и повешенном. – Зачем янки четыре тысячи ремингтоновских винтовок и два миллиона патронов к ним. – Ночное отплытие. – На юг. – Описание шхуны. – Везение и ловкость капитана Боба. – Как военный корабль извещает о себе. – Электрический свет. – Огонек на суше. – Невольные виновники кораблекрушения. – Полковник Батлер!.. – Два французских путешественника
Шум становился все громче, пока не сделался и вовсе оглушительным. Пронзительно и часто звенел колокол, завывал свисток, рельсы грохотали так, словно стреляли из пушки. Но внезапно, на самом варварском крещендо, все стихло.
Паровоз, тащивший за собой окутанный плотным облаком пара поезд, следующий из Колона в Панаму и соединявший побережья двух океанов, прибыл на конечную станцию Трансконтинентальной железной дороги. Напротив вокзала раскинулся порт, за пределами которого простирались бескрайние просторы океана, именуемого Великим или Тихим.
Подлинно американское творение, паровоз обладал приземистой трубой, напоминающей дуло большого мушкетона, и огромным путеочистителем, похожим на гигантский сошник, предназначенным для устранения животных, случайно забредших на железнодорожное полотно. На буферном пути паровоз стоял не долее нескольких секунд. Затем его отцепили от головного вагона, и он, словно послушный мастодонт, последовал туда, куда направили его вожатые – два негра с блестящей кожей цвета черного дерева, вдвойне черной по причине покрывавшего ее толстого слоя угольной пыли. Не обращая внимания на обжигающий, словно в пекле, пол кочегарки, негры бодро шлепали по нему босыми ногами. Когда паровоз медленно двинулся вперед, перевели стрелку, и тяжелая махина перебралась на боковую колею, откуда посредством очередного перевода стрелки снова вернулась на прежний, только что покинутый путь. Найдя свой поезд, паровоз подсоединился к хвостовому вагону и начал медленно подталкивать его к пристани, возле которой только что сникла огромная волна, беспрепятственно прокатившаяся четыре тысячи лье через Тихий океан от берегов Китая.
Панамский вокзал
Четыре часа назад в Колон прибыла почта из Франции и Соединенных Штатов. Специальный, заранее подготовленный состав, который только и ждал своего паровоза, тотчас повез корреспонденцию в Панаму, на другую сторону перешейка, откуда она дальше направится в Мексику, Гватемалу, Коста-Рику, Никарагуа, Западную Колумбию, Эквадор, Перу, Боливию и Чили. Почтовые отправления занимали три вагона.
По прибытии в Панаму почтовые работники без проволочек подготовили всю объемную корреспонденцию к дальнейшей транспортировке по морю, а в порту уже стояли суда, готовые к отплытию в указанные выше страны и ожидавшие лишь погрузки опечатанных тюков с почтой. На пристани возле сходней покачивались на волнах большие шлюпки с национальными флагами на мачтах, которые должны отвезти почту на корабли, выстроившиеся в линию в открытом море.
Погрузка мешков с почтой в шлюпки обычно происходит с ужасающей медлительностью, свойственной обитателям жарких стран, чего бы они ни делали, а любой иностранец после более или менее длительного пребывания в этих краях волей-неволей приспосабливается к их неспешному ритму, именуемому «колониальным шагом».
Угнетающая жара тропиков расслабляет даже самую твердую волю, делает вялыми даже стальные мускулы. Придавленный зноем европеец в конце концов тоже перестает торопиться и уже спокойно взирает на медлительное перемещение тихоходов, с которыми он имеет дело.
Так вот, в этот день, похоже, на персонал панамского железнодорожного вокзала подул какой-то особый ветер. Каждый работник находился на своем месте, и при этом – явление совершенно невероятное – не наблюдалось ни пьяных, ни опоздавших.
Пока паровоз осуществлял свои маневры, все три вагона разгрузили, их содержимое передали по назначению и спустили в шлюпки, да так быстро, что матросы, отряженные для этой цели, даже не успели оглянуться. Американский представитель «Панамской железнодорожной компании» и его коллега из «Северной тихоокеанской транспортной компании» не вспомнили о претензиях, которые они обычно высказывали своему немецкому конкуренту, представлявшему германскую пароходную компанию «Космос». Создавалось впечатление, что начальник вокзала и его служащие, как солидные чиновники, так и простые работники, намеревались поскорее избавиться от публики. В самом деле, каждый выполнял свои обязанности, являя при этом чудеса скорости, чем доставлял все больше и больше удовольствия пассажирам и грузополучателям, мгновенно избавленным от всяческих хлопот, связанных с прибытием в Панаму по железной дороге, проложенной через панамский перешеек. И вскоре персонал вокзала в полном составе остался один на один с длинной вереницей вагонов, опечатанных и старательно укрытых просмоленной парусиной.
– Полагаю, мы наконец-то одни? – спросил по-английски у начальника эксплуатационной службы некий, до сей поры невидимый субъект, выскочивший из вагона, словно чертик из коробочки.
– Да, сэр, – коротко ответил начальник.
– Двери заперты?
– Вы же слышали, как щелкнули задвижки и лязгнули замки.
– Отлично. Ваши служащие – люди надежные?
– Когда им платят.
– Вы знаете, что я не торгуюсь.
– Да…
– Надеюсь, никто не сочтет странным, что несколько вагонов стоят на отшибе рядом с пристанью, вокзальные двери заперты, служащие занимаются какой-то непонятной работой… а помещение, обычно предназначенное для публики, почему-то наглухо закрыто…
– Таково распоряжение губернатора провинции Панама… Поэтому мы вдвойне заинтересованы в том, чтобы его выполнить.
– А как обстоят дела с консулами?
– У тех, кто представляет европейские государства, сейчас сиеста. Впрочем, до завтрашнего дня они будут заняты чтением полученной корреспонденции. Да и в сущности, какое им дело до нашей… операции. Полагаю, мне не нужно напоминать об Америке, чей нейтралитет – как минимум нейтралитет – нам обеспечен. Что же касается консула Чили, единственного, кто мог бы заявить протест, то он болен. Лихорадка или еще какая-то, столь же кстати начавшаяся болезнь удерживает его в постели.
– All right! Вот тысяча долларов золотом для ваших людей. И столько же они получат после отгрузки. А вот еще две тысячи долларов для вашего начальства.
– Отлично.
– Не хотите проверить, насколько надежно опечатали вагоны в Колоне?
– Не вижу смысла.
Во время сей краткой беседы на симпатичной шхуне, покачивавшейся на волнах примерно в полукабельтове[73] от берега, подняли якорь, намотали на брашпиль якорный канат и потихоньку, правым бортом, причалили к пристани, возвышавшейся примерно в трех метрах над ее планширом.
Тотчас где-то в глубине трюма послышался хриплый голос; вырвавшись на поверхность из зияющего отверстия грузового люка, он беззастенчиво прервал диалог начальника с незнакомцем:
– Черт меня забери, чтоб вам шею сломать! Разорались, словно вороны, а делать ничего не делаете. Свет не видывал подобных лентяев!
– О, это наш расчудесный капитан Боб проявляет нетерпение, и он прав, – с улыбкой произнес незнакомец, подходя к самому краю набережной и устремив взгляд на корму шхуны. – Все в порядке, куманек, все в порядке. Осталось несколько минут.
В ответ донеслись глухие проклятия, и следом из люка вынырнула растрепанная рыжеволосая голова с лохматой бородой и совершенно непривлекательной физиономией. Затем, естественно, показались плечи, потом могучий, как у бизона, торс, крепко сидящий на двух огромных ногах, под которыми тотчас жалобно заскрипели доски спардека.
Гигант, которому принадлежали вышеуказанные части тела, выпрямился во весь рост, в то время как его собеседник нагнулся вниз, так что головы приятелей оказались примерно в сорока сантиметрах друг от друга.
– Здравствуй, Боб, здравствуй… Ты, как всегда, не в духе?
– Здравствуй, Сайрус! Да, я не в духе. Быть может, мне осталось ругаться совсем недолго, так почему бы в оставшееся время не предаться своему излюбленному занятию.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Возможно, завтра мне уже будет не до ругани.
– Почему?
– Да потому, что завтра меня могут повесить.
Как бы незнакомец ни держал себя в руках, он не смог скрыть пробежавшую по его телу дрожь.
– Разве все так серьезно? – спросил он слегка изменившимся голосом.
– Настолько серьезно, что если бы получилось отложить сделку, а тебе нанять другое судно…
– Невозможно!
– Я так и думал. Перуанцы не могут ждать, вот почему я предчувствую, что сыну моего отца в конце концов придется сплясать джигу с конопляным галстуком на шее. У нас с тобой поганое ремесло, милейший Сайрус, особенно сейчас!
– А чего ты хочешь, мой славный Боб, ничего так просто не дается, и наши аппетиты, равно как и наши опасности, соответствуют нашей прибыли. Так чего ты сейчас боишься?
– Вот уже три дня, как в двенадцати или пятнадцати милях от Панамы, в открытом море маячит какой-то большой корабль, чтоб ему пусто было. Он плавает на виду у всего города, словно бдительный часовой, отмеряющий свои сто шагов возле будки, которую его поставили охранять, и ни шагу в сторону.
– Даже ночью?
– Особенно ночью. И по крайней мере раз в час направляет на город пучок электрического света, отчего на несколько минут на рейде становится светло как днем. Короче говоря, его бдительность обмануть невозможно, как невозможно и ускользнуть от него, потому что луч прожектора рыщет по морю, как акула.
– Но я слышал, что твоя шхуна – одна из самых быстрых среди здешних торговых судов…
– Мой дорогой Сайрус, ты порешь чушь, недостойную истинного янки. Впрочем, ты же не моряк. Так знай, несчастный, что моя бедная малютка, даже когда она летит, подгоняемая сильным попутным ветром, подняв все паруса и рискуя перевернуться килем вверх, – и то по сравнению с этим адским судном она настоящая калоша. Ах, почему у меня нет одного из тех славных торговых кораблей – блокадопрорывателей, на которых мы плавали во время войны Севера и Юга! Тонна жира или гудрона в каждой топке, сорок фунтов на каждом клапане, механический цилиндр на манометре – и мы проходили везде, где хотели. Конечно, порой взлетали на воздух, но всегда прибывали куда надо…
– Пусть даже прямиком в преисподнюю!
– Даже прямиком в преисподнюю, – сурово повторил капитан Боб. – Ни в способе, ни в месте назначения нет ничего зазорного для моряка. А вот при мысли, что придется окончить дни свои подвешенным за шею на единственной мачте этого крейсера, мне становится мерзко. А ведь придется болтаться, словно сигнальный флажок. Впрочем, довольно разговоров. А то, говоря о веревке, я уже чувствую боль в шее, хотя висеть на мачте явно удобней, чем стоять, изогнувшись, как я сейчас.
Эй, вы, там! – крикнул он, обращаясь к экипажу. – пошевеливайтесь, лодыри! Не забывайте, что вас ждет не только двойная оплата, двойная порция табака и двойная порция виски, но и двойная нагрузка и перспектива вечной жизни в самое ближайшее время!
Заключительные слова капитана спровоцировали адский гвалт на палубе.
– И последнее, что я хотел спросить, Сайрус, – продолжил капитан Боб, – что за груз ты везешь на этот раз?
– Четыре тысячи винтовок Ремингтона и два миллиона патронов.
– И каков общий вес?
– Винтовки вместе со штыками, чехлами и упаковкой… примерно сорок тысяч килограммов.
– То есть сорок тонн.
– Упакованы в двести ящиков по двести кило каждый.
– Понятно… но это не считая патронов?
– Два миллиона патронов, по тридцать граммов каждый, весят, если я не ошибаюсь, шестьдесят тысяч килограммов.
– То есть шестьдесят тонн… В целом сто тонн груза. Пустяки. Я ожидал в два раза больше. С таким малым грузом мой корабль если и осядет, то всего на пару метров… Значит, я смогу плыть вдоль берега и наплевать на крейсер даже если и сяду на мель.
– Стоп, приятель! – живо перебил его персонаж, откликавшийся на имя Сайрус. – Речь не о том, чтобы сесть на мель, а о том, чтобы доставить груз. Да будет тебе известно, что стоит он больше чем пятьсот пятьдесят тысяч франков, включая транспортировку до пристани, а также… знаки внимания федеральным властям и служащим вокзала.
– Так как мы совладельцы груза, то ты рискуешь лишь половиной суммы. Я же в придачу рискую своей шкурой, а она, знаешь ли, мне весьма дорога.
– Капитан Боб, ты не один рискуешь своей дубленной всеми ветрами шкурой, потому что я отправляюсь вместе с тобой.
– Ого!.. Что ж, браво, Сайрус! Конечно, ты не моряк, но, черт возьми, ты крепкий парень.
– Самое малое, на что я способен, – это разделить с тобой опасности. Когда ты рассчитываешь отплыть?
– Да когда эти бравые молодцы закончат погрузку. Мне кажется, часа за четыре они управятся. А потом я поднимаю паруса.
– Но к этому времени уже настанет ночь!
– Черт возьми, да я же собираюсь идти вдоль берега.
– А хорошо ли ты знаешь это побережье?
– Не хуже любого лоцмана.
– А крейсер?
– Его осадка не позволит ему броситься за нами в погоню.
– А если он решит потопить нас, расстреляв из пушек?
– Надеюсь ускользнуть от него под покровом ночи.
– А если он все же нас потопит?
– Ну, значит, настал наш час. Ты становишься занудой, Сайрус. Возвращайся лучше к вагонам, а я спущусь в трюм посмотреть, как там укладывают груз. Его надо распределить равномерно, чтобы мы могли добиться максимальной скорости от судна.
Капитан Боб был недалек от истины.
На набережной, в вагонах и на борту шхуны матросы и железнодорожные служащие трудились в поте лица, и каждый старался проявить как можно больше рвения. Скрипели тали, скрежетали шкивы, лязгали грузовые захваты, заключая в свои объятия длинные и узкие, как гробы, ящики с винтовками, которые, совершив краткий полет по воздуху, медленно опускались на палубу легкого с виду корабля. Затем на свет появились ящики с патронами, тяжелые, короткие, из толстых досок, с которыми перетаскивавшие их негры обращались без всякой осторожности, рискуя выронить их, спровоцировав страшный взрыв.
Внезапно и незаметно, как это бывает во внутритропической зоне, подкралась ночь, и все вокруг погрузилось во мрак. Но и при свете факелов работа продолжалась с прежним энтузиазмом, как обычно трудятся негры… если у них есть желание поработать.
В восемь часов погрузка, начавшаяся в четыре часа пополудни, полностью закончилась, грузовые люки задраены, паруса подняты, и шхуна приготовилась выйти в море.
Тем временем участок вокзала, где происходила таинственная операция, снова открыли для публики, и все вернулось на круги своя, иначе говоря, к привычной размеренной медлительности; разве что у служащих панамской Трансконтинентальной железной дороги после столь непривычно напряженных трудов ломило и ноги, и руки.
Корабль, появление которого вызывало интерес, а главное, беспокойство у капитана Боба, предчувствовавшего всевозможные неприятности, нигде не был виден. За время погрузки впередсмотрящий ни разу не заметил ни его стройного контура, обычно вырисовывавшегося на линии горизонта, ни вырывавшегося из его трубы дыма, серой струей растекавшегося по бледно-голубому небу. Наконец, что еще более удивительно, ослепительный пучок света, который в предшествующие ночи то и дело озарял рейд, до сих пор не прорезал тьму, отчего все вокруг пребывало погруженным во мрак.
Отсутствие корабля нисколько не радовало капитана Боба, и его дурное настроение, похоже сопровождавшее его всегда, быстро переросло в отвратительное. Тем не менее он принял все необходимые меры маскировки, не пренебрегая ни единой мелочью, понятной любому моряку, но совершенно непонятной тому, кто не знаком с морским делом. Затем, словно отплытие темной ночью являлось делом совершенно естественным, он встал к рулю, приказал поднять швартовную бочку и, воспользовавшись первым ветерком, к счастью примчавшимся с северо-востока и надувшим паруса шхуны, тихо снялся с рейда, позаботившись о том, чтобы не зажигать обязательные сигнальные огни. Легкое судно, покорно подчиняясь ведущей его руке, отважно рванулось в открытое море, чтобы поймать ветер на манер больших морских птиц, которым необходимо сделать бросок вперед, чтобы начать полет. Затем, грациозно развернувшись к берегу, шхуна вновь приблизилась к суше и поплыла вдоль побережья на расстоянии пяти или шести кабельтовых, ибо капитан намеревался воспользоваться течением, идущим с севера на юг вдоль побережья Южной Америки, от Панамы и до острова Чилоэ на юге Чили. Так что остается предположить, что путь следования шхуны совпадал с направлением сего течения, и тому было две причины.
С одной стороны, капитан Боб, как опытный моряк, хотел избежать столкновения с встречным течением, проходящим совсем рядом, с юга на север, хотя воды этих потоков и никогда не смешиваются. Но случись ему попасть во встречное течение, оно могло бы замедлить ход судна или даже, невзирая на легкий ветерок, вынести шхуну в открытое море. С другой стороны, у капитана имелись все основания держаться вблизи берега, принимая во внимание внезапное и, в сущности, непонятное исчезновение крейсера, чье присутствие на рейде вызывало тревогу, а отсутствие внушало страх.
Привыкший постоянно обделывать темные делишки, капитан инстинктивно ощущал где-то поблизости наличие военного корабля; так браконьеры и контрабандисты издалека чуют жандармов и таможенников. Поэтому, хотя плавание проходило вблизи берега, капитан, невзирая на сгустившиеся сумерки, велел поднять все паруса и повел судно с той американской лихостью, которой – увы! – зачастую не хватает ответственности, присущей опытности. Однако на этот раз все обошлось.
Рыжеволосый великан ловко маневрировал своей скорлупкой, чья палуба кренилась больше чем на тридцать пять градусов, отчего реи, словно клинками, среза́ли верхушки пенящихся валов; подобно чудовищной морской птице, шхуна мчалась, трепеща белыми парусами, часто проваливаясь в глубокие впадины между волнами и вновь взлетая вверх. Известно, что подобная скорость в прибрежных водах в ночной час по меньшей мере опасна.
В самом деле, шхуна, больше походившая на легкую лодочку, являла собой маленький изящный кораблик, легкий, с обтекаемым корпусом, и при виде того, как он, развернув все паруса, подставляет их ветру, невольно вставал вопрос, кто тот рисковый смельчак, что дерзал выходить на нем в открытое море и совершать дальние плавания. К несчастью, подобного рода вопросы возникали не на пустом месте. Ибо, когда все паруса подняты, «лодочка» могла развить изрядную скорость, но эта скорость могла стать для нее роковой. Если вдруг случится порыв ветра или налетит шквал, а паруса не успеют вовремя убрать, кораблик моментально перевернется.
Но американцев подобные вещи не волнуют.
У шхуны капитана Боба имелось всего две мачты, изящно отклоненные назад, и, естественно, бушприт. К мачтам крепились два огромных нижних трапециевидных паруса, два верхних треугольных паруса, а также кливер, поэтому для управления всеми парусами вполне хватало пяти человек. Малочисленная команда давала капитану двойную экономию: когда на борту всего пять матросов, шхуна могла двигаться с быстротой, превосходящей скорость трехмачтового судна, а значит, нет необходимости ставить паровой двигатель.
Таким образом, управление подобным судном требует не только умения, но и везения.
А капитан Боб являлся и опытным, и одновременно удачливым моряком, ибо, невзирая на темень, делавшую плавание в прибрежных водах достаточно опасным, шхуна мчалась всю ночь, ни разу не сбавив скорость, равную девяти с половиной узлам, или восемнадцати километрам в час. И на рассвете она уже входила в пустынную бухту под названием Кокалита, расположенную возле колумбийского берега, на седьмом градусе и двадцати минутах северной широты.
Решив провести в этом укромном уголке весь день, капитан приказал матросам бросить якорь, а с наступлением темноты приготовиться к отплытию. Надеясь сбить крейсер со следа, он решил по-прежнему следовать вдоль берега, вплоть до места назначения.
С наступлением темноты маленький кораблик снялся с якоря и столь же успешно, как и после выхода из панамской гавани, плыл всю ночь, до самого утра. Но вместо того чтобы совершить вчерашний маневр, завести судно в незаметную бухточку и провести там день, американец, видя, что ветер по-прежнему благоприятствует судну, решил идти все светлое время суток. И не прогадал: когда солнце уже опускалось за горизонт, впереди по правому борту показался маленький остров Горгона[74].
Беспрепятственно преодолев более шести сотен километров, отделявших теперь судно от Панамы, капитан Боб с полным правом решил, что он наконец находится в безопасности. В самом деле, вряд ли военный корабль станет забавы ради преследовать во мраке такую скорлупку, как его шхуна, ни разу не попытавшись даже приблизиться к ней. Поэтому достойный капитан пребывал в прекрасном настроении, а чтобы как-то явить свою радость, решил угостить матросов отменной порцией грога; его намерение встретили громогласным «ура!».
Маленький праздник, начавшийся с песен и веселых криков, продолжался до девяти часов, причем с каждым часом веселье нарастало, особенно когда дошла очередь до виски, который луженые глотки матросов поглощали виртуозно.
Капитан, на время прекративший свое бесконечное ворчанье, потирал руки, полагая, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Однако внезапно он разразился целой чередой проклятий. И было от чего. Вдалеке, в открытом море, вровень с немедленно запылавшими барашками волн, внезапно загорелся невыносимо яркий длинный пучок света.
– Дьявольщина! Готов отдать душу черту, если он потопит этого злосчастного кашалота!
– Так это и правда крейсер? – пробормотал пассажир, улегшийся передохнуть на световой люк.
– Черт возьми!.. Да знаешь ли ты, нечестивец, что он сейчас так же прекрасно видит нас, как и при свете дня!
– Ты уверен?
– Ах ты черт, разве ты не понимаешь, что мы находимся в самом центре светового луча? Их чертова электрическая машина, словно комета, бьет своим хвостом прямо в нас.
– К счастью, он не может гнаться за нами по здешним отмелям…
– А если капитану взбредет в голову потопить нас? Полагаю, ты не думаешь, что его пушки заряжены арбузами?
– Но он находится от нас на расстоянии никак не меньше четырех миль.
– Ну и что? У него дальнобойные пушки.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что это может быть только «Кокрейн», один из самых грозных броненосных крейсеров чилийского флота. Сам посуди! Он совершенно уверен, что прищемит нам хвост завтра, в дневное время, а потому спокойно потушил свет и, словно добрейший буржуа, отправился спать, не удостоив нас ни единым выстрелом.
– Тысяча чертей! И что с нами будет?
– Так было суждено… Нас повесят, а шхуну конфискуют вместе с грузом.
– Я бы предпочел поджечь два бочонка виски в трюме, устроить громадный пожар и, превратив шхуну в брандер, бросить ее на это чудище из металла и взорваться вместе с ним.
– Думаю, командир крейсера не дурак и не даст нам близко подойти к ним.
– Тогда нам крышка…
– Если только мы не сядем на мель…
– А это крах…
– Финансовый крах. Зато спасем наши шкуры… Эй!.. Смотри!
– Что там еще?
– Возможно, нас не повесят и мы не разоримся. Видишь красноватый огонек, вон там, по левому борту, со стороны берега?
– Что-то действительно мелькает. У меня все еще в глазах темно от резкой смены ночной тьмы и электрического света.
– Или я глубоко заблуждаюсь, или это свет маяка, который время от времени освещает вход в маленький порт Бурро.
– И чем эта гавань со своим маяком, где свет зажигается нерегулярно, нам поможет?
– Она мелкая, а потому недоступна для крейсера, в ней мы будем в безопасности. Спрячемся там и переждем; так что немедленно беру курс на ее слабый огонек.
– А если завтра днем крейсер начнет по нам стрелять?
– Деревня Бурро расположена в дельте реки Искуанде, на другом берегу от одноименного городка, принадлежит Колумбии. У Чили сейчас идут большие разборки с Перу, так что вряд ли капитан захочет ссориться еще и с Колумбией.
– А если они захотят прислать нам одну или несколько шлюпок, чтобы произвести досмотр шхуны?
– У меня на борту есть парочка торпед и два скафандра… я взорву шлюпки.
– У тебя на все есть ответ, так что действуй, как считаешь нужным.
Капитан, с самого начала разговора вставший к штурвалу, не ответил.
На протяжении получаса он хранил молчание, полностью поглощенный управлением судна, направлявшегося прямо к берегу.
Огонек разгорался все ярче, и капитан, удивленный, что до сих пор не вошел в фарватер, уже собирался изменить курс, как раздался страшный треск. Подхваченная вихрем неслыханной ярости, шхуна повернулась вокруг своей оси и, несмотря на сопротивление парусов и штурвала, врезалась в скалу, вершина которой слегка выступала из воды. Крикам ужаса, вырвавшимся из глоток испуганного экипажа, отвечали крики с берега, что, как оказалось, находился совсем рядом, в нескольких саженях от судна.
Одновременно несколько человек, спавших возле яркого костра, разведенного на небольшой возвышенности примерно в двухстах метрах от берега, вскочили и, размахивая горящими ветвями, дабы осветить себе дорогу, бросились на помощь терпящим кораблекрушение.
Рыча и ругаясь, капитан Боб рвал на себе бороду и волосы:
– Будь проклят тот, кто запалил этот костер и погубил корабль, заставив меня поверить, что впереди нас ждет гавань Бурро! Если я его увижу, я его на куски порежу! Эй, ко мне! Сюда, живей!
Тем временем незнакомцы, ставшие невольной причиной катастрофы, поторопились предложить свои услуги; при этом они совершенно не понимали, почему люди с налетевшей на скалу шхуны, выбравшись на берег, вели себя угрожающе и безумолчно ругались.
Свет выхваченных из костра головней, заменявших факелы, оказался достаточно ярким, позволяющим различить не хуже, чем днем, самое живое сочувствие, отражавшееся на лицах незнакомцев.
Затем раздался пронзительный крик, еще более яростный, чем все остальные; его издал компаньон капитана.
– Гром и молния!.. моя парочка французов! Граф де Клене… и его приятель Жак Арно.
– Полковник Батлер! – в полном изумлении воскликнули оба друга.
– Ах, черт побери, наконец-то я вас нашел… Да еще при каких обстоятельствах! Ну, здесь-то мы не в «Палас-отеле», так что мне бы очень не хотелось сейчас оказаться в вашей шкуре.