Арктика – зона стратегических интересов России. Это обусловлено 1) историческим прошлым страны и, в частности, ее большим вкладом в изучение и освоение региона, 2) масштабами присутствия Российской Федерации в высоких широтах (самая большая доля населения, самая большая территория и самый мощный индустриальный комплекс в мировой Арктике), 3) удельным весом арктической экономики в общем балансе страны и ее перспективами, 4) огромным потенциалом арктической минерально-сырьевой базы, 5) самой протяженной границей в Арктике (почти 60 % мирового арктического побережья).

В понимании феномена советской политики в Арктике многое объясняет логическая преемственность курса сталинской индустриализации по отношению к дооктябрьскому (1917 г.) периоду. Эта преемственность заключается в стратегической цели модернизации государства – создание сильной военно-индустриальной державы. Внешним импульсом для такой модернизации было стремление не отстать от успешного Запада, инструментом – мобилизация. Другой тезис, важный для понимания мотивов арктической политики СССР, заключается в том, что советская индустриализация не могла состояться без наличия разнообразных природных ресурсов, большинство которых сосредоточено в высоких широтах. Создание мощной советской экономики требовало в первую очередь наращивания производства металла и топлива, перестройки топливного баланса в пользу нефти и газа. Поэтому одним из важнейших мотивов государственного движения на Север были колоссальные минерально-сырьевые ресурсы региона, необходимые для решения амбициозных задач советского государства. И, конечно, руководители СССР не забывали о растущей роли Арктики в мировой геополитике.

Арктическая политика СССР стала отражением как достоинств, так и пороков советской системы, рассматривать которые следует как единое целое: достижения страны в высоких широтах на каждом новом этапе освоения Арктики показывали растущие возможности советской экономики, одновременно демонстрируя присущие ей ограничения. И те и другие вытекали из сути советской мобилизационной модели: всемерное использование преимуществ государственной монополии и комбинирование экономических средств с политическими. Задаваемая идеологическими императивами установка на форсированные темпы экономического роста пренебрегала интересами человека, поэтому большую часть ХХ в. государство отождествляло развитие страны и ее регионов с индустриализацией, а территорию освоения – с технологической площадкой. Реализация масштабных народнохозяйственных программ была обеспечена чрезвычайными средствами и чрезвычайными организационными формами. В этом смысле все известные мегапроекты советского периода, начиная с Урало-Кузнецкого комбината и заканчивая Западно-Сибирским нефтегазовым комплексом, можно рассматривать как достижения мобилизационной экономики. Отличие последнего проекта (ЗСНГК) от предыдущих заключалось, по сути, лишь в ненасильственном привлечении работников на ударные стройки нефтегазового Севера.

Акцент в экономической политике СССР был сделан не на план, целесообразность которого очевидна, а на мобилизационную роль государства. Поэтому в течение всего советского периода на государственном уровне решался, но так и не был решен (и до сих пор остается открытым) вопрос о том, нужно ли Север осваивать комплексно или лишь в той степени, которая необходима для извлечения тех или иных природных ресурсов. Вот почему и в постсоветский период в освоении Крайнего Севера большую роль продолжает играть вахтовый метод. Он обусловлен не только медицинскими показаниями (постоянное проживание на Крайнем Севере пришельцев с «большой земли» вредно для здоровья), но и суровой необходимостью – отсутствием социальной инфраструктуры в районах нового промышленного освоения (РНПО), недостаточностью средств для комплексного развития региона. Однако акцент на вахту без должного внимания к проблемам постоянного населения ведет к деградации «социального скелета» территории, ее инфраструктуры. Стремительное сокращение населения российской Арктики противоречит задачам государства в регионе.

В арктической политике СССР можно выделить два этапа в соответствии с различиями в целях, подходах, масштабах освоения северных территорий. Первый этап – интегрального развития Севера – хронологически охватывает 1920–1930-е гг. Основным его признаком стало объединение всех видов хозяйственной и социально-культурной деятельности в рамках единого органа управления – крупной многопрофильной организации-комбината. Норильскстрой, Дальстрой, Главсевморпуть и подобные им органы управления в разных регионах Севера осуществляли его очаговое освоение в соответствии с потребностями государства в тех или иных минерально-сырьевых и природных ресурсах. Такой тип освоения был во многом обусловлен как недостаточными финансовыми, материально-техническими и иными возможностями государства, так и институциональной слабостью советской власти на северных окраинах.

Уже в 1920-е гг. новой властью был намечен целый комплекс исследований на Крайнем Севере. Они касались в основном разведки топливных и энергетических ресурсов для удовлетворения местных нужд, но проводились по всем правилам геологической науки и давали новые знания как в поиске там полезных ископаемых, так и в плане комплексного изучения северных территорий. Приоритеты арктической политики были выстроены таким образом: 1) в связи с трудностями продвижения в высокие широты и удорожанием здесь работ освоение будет носить очаговый характер; 2) необходим дифференцированный подход к освоению каждого района Севера, с учетом конкретных проблем его отдельных экономических комплексов; 3) освоение Севера следует вести на самом высоком научно-техническом уровне; 4) старопромышленные районы страны должны оказывать Северу всю необходимую помощь как техникой, так и кадрами. Эти идеи, по существу, стали ориентиром при составлении средне- и долгосрочных программ индустриализации Севера.

Параллельно с работами на суше разворачивалось изучение морского пространства – с 1920 г. возобновилась работа Комитета Севморпути. На пионерном этапе освоения региона особую роль сыграло созданное в 1932 г. Главное управление Севморпути (ГУСМП). Однако из-за нехватки ресурсов развитие СМП в основном шло в русле того «каркаса» водных путей, который сложился в предшествующий период: вдоль арктического побережья страны с выходом в сибирские реки. Такая концепция развития арктической магистрали предполагала самые «дешевые» варианты решений – усиление действующих путей сообщения с отдельными промышленными площадками Севера или достройку таковых по мере разработки топливных и рудных месторождений в северных широтах. В результате СМП продолжал тяготеть к побережьям и был слабо эшелонирован «в глубину» материковой территории. Это, в свою очередь, делало и всю систему коммуникаций по СМП лишенной серьезного базирования на материке. Уязвимость такой системы присутствия в Арктике наглядно показал опыт Великой Отечественной войны. Поэтому в послевоенный период руководство СССР предприняло энергичные меры по военному укреплению арктических границ, развитию инфраструктуры Севморпути и модернизации ледокольного флота.

Геополитическая роль Севера и Арктики еще больше возросла со второй половины 1940-х гг. в связи с развернувшейся холодной войной. Советское правительство усилило внимание к военному развитию этих территорий. Впрочем, после мировой войны, как и до нее, экономические и военные цели советской политики были тесно связаны. Важным ресурсом СССР в противостоянии с США становилась нефть, поиски которой не прекращались в Заполярье даже в тяжелые 1941–1945 гг. А открытие в 1950–1960-е гг. новой нефтегазоносной провинции на Тюменском Севере стало, по словам председателя Госплана СССР Н.К. Байбакова, спасением для страны.

Активная деятельность советского государства в высоких широтах привела уже в довоенный период к созданию важных для общесоюзной экономики северных очагов индустрии в виде Норильского металлургического и Ухтинского нефтедобывающего районов, золотодобывающих предприятий в Якутии и на Колыме, угледобывающих – на Таймыре и в Печорском бассейне. Получила развитие транспортная инфраструктура и военно-стратегическая программа, основным содержанием которой стало создание Северного военно-морского флота.

На втором этапе – моноресурсно-отраслевом (1946–1991 гг.) – освоение Севера утратило свой интегральный характер, в высоких широтах утвердился диктат общесоюзных министерств и их главков, ответственных за крупномасштабную разработку отдельных видов природных ресурсов (нефть, газ, уголь, руда и др.). Так, на Тюменском и Томском Севере в 1980-е гг. действовали два десятка главков, ответственных за геологоразведку, транспорт, энергетику, строительство, разработку месторождений. Главным из них и крупнейшим в СССР был Главтюменнефтегаз. Многоцелевую структуру современники сравнивали по возможностям с министерством. Но часто главк превосходил по своим возможностям и министерство, став, по существу, центром организации всей региональной жизни. В этом видны отголоски довоенного опыта организации хозяйства на Крайнем Севере. Нефтяной главк стал государством в государстве: свое общественное питание, базы, склады, магазины, свои рыболовецкие суда, свой транспорт, свои колхозы – полное самообеспечение всех работников.

Несмотря на моноресурсное развитие северных территорий и господство отраслевого принципа управления, масштабы освоения Арктики в послевоенный период резко выросли. К началу 1960-х гг. накопленный научный потенциал, с одной стороны, и выросшие масштабы экономики, с другой, требовали повышения уровня экономического обоснования предложений по Северу. Этой задачей, в числе других, была обусловлена подготовка Генеральной схемы развития и размещения производительных сил страны и ее районов (1960 г.), что стало новым словом в советской практике планирования. Генеральная схема (или Генеральная перспектива) была, по сути, предплановым документом, который характеризовал направления развития единого народнохозяйственного комплекса СССР в отраслевом и территориальном разрезах. Под сенью Генеральной схемы началось создание гигантских территориально-производственных комплексов (ТПК), которые и сегодня составляют промышленный «каркас» российской Арктики. Создание ТПК Сибири и Дальнего Востока представляло собой грандиозный проект, которому по объемам и срокам индустриального освоения регионов нет равных в истории. Новое строительство в высоких широтах не только резко подняло роль Севера в народнохозяйственном комплексе СССР, но и коренным образом изменило облик самого макрорегиона. В 1960–1980-е гг. в европейской части страны сложился Мурманский ТПК, в республике Коми и в Ненецком АО – Тимано-Печорский, в северной части Красноярского края – крупнейший в стране Норильский горно-металлургический комплекс, на севере Тюменской и Томской областей – самый мощный в мире Западно-Сибирский нефтегазовый комплекс. Ударное промышленное строительство сопровождалось рождением десятков новых городов и поселков.

Проблема освоения западносибирских месторождений нефти и газа стала главной в экономическом развитии СССР в 1970– 1980-е гг. Задачу решала, без преувеличения, вся страна. И решила: ЗСНГК стал одним из важнейших достижений советского государства, надежной опорой страны в постсоветский период. Вместе с тем 1) сверхбыстрые темпы реализации проекта; 2) его беспрецедентные масштабы; 3) напряженная геополитическая ситуация 1960–1980-х гг.; 4) трансформация мобилизационной экономики в экономику «согласований и бюрократического торга»; 5) дряхление политической системы СССР объясняют серьезные негативные процессы, сопровождавшие создание ЗСНГК. Несмотря на то, что в директивных и распорядительных государственных документах принимались решения, созвучные рекомендациям ученых, с началом каждого конкретного строительства теория расходилась с практикой. Центральным элементом реальной, а не декларативной советской политики по отношению к человеку и природе стал узкий прагматизм, их безудержная эксплуатация во имя быстрых темпов экономического роста.

В 1960–1980-е гг. ученые решительно высказывались в пользу комплексного подхода к развитию арктических районов нового промышленного освоения. Однако соответствующие декларации правительства, заявления власти о необходимости оптимального сочетания отраслевого и территориального принципов управления, об интеграции Севера в общесоюзное пространство, о повышении качества жизни северян остались во многом благими пожеланиями. По сути, северные ТПК стали поставщиками стратегических сырьевых продуктов, отдававшими «центру» гораздо больше, чем получали взамен. Перспектива смягчения диспропорций в территориальном перераспределении ресурсов постоянно закладывалась в пятилетние планы, однако эти задания в отношении ТПК не выполнялись. Причиной тому был не только ведомственный характер освоения Севера, но и технократический стиль мышления политических руководителей страны. Мерилом оценки деятельности министерств и ведомств стал объем производства определенных видов продукции, а стратегические цели «Генеральной перспективы» интересовали руководителей страны в гораздо меньшей степени.

Руководство современной России так же, как и в позднем СССР, на словах признает необходимость повышения качества жизни северян, но именно социальные факторы продолжают выталкивать людей с территории Крайнего Севера. Сегодня из ЯНАО, которому «центр» отводит ключевую роль в экономическом развитии не только Севера, но и России в целом, усиливается отток населения. Это свидетельствует о неразрешенности ключевых социальных-экономических проблем. Новый этап освоения тюменского сектора Арктики, связанный с реализацией перспективных проектов «БНГКМ», «Ямал-СПГ», «Сабетта», «Северный широтный ход», следует проходить с учетом советского опыта. Современные программы развития Севера должны предусматривать формирование взаимовыгодных отношений между государством, территорией, корпорациями и компаниями, между двумя секторами северной экономики – индустриальным и традиционным. Последнее особенно важно, так как без конструктивного диалога культур и учета различных экономических интересов в пространстве Крайнего Севера невозможно представить устойчивое развитие региона, а, следовательно, и эффективную реализацию арктических программ.

Эффективность советской политики в Арктике следует оценивать с учетом возможностей мобилизационной экономики, времени и задач, которые это время ставило. Если в 1930–1960-е гг. командно-административная система CCCР была вполне конкурентоспособной, могла мобилизовать, сконцентрировать большие ресурсы (материальные и людские) на тех или иных приоритетных направлениях развития, то на новом витке научно-технической революции, развернувшейся в последней четверти ХХ в., привычные мобилизационные механизмы уже не давали нужного эффекта. В то же время фактор времени в условиях гигантской гонки вооружений по-прежнему играл огромную роль как в разработке советской промышленной политики в целом, так и в реализации концепции промышленного освоения Севера. В условиях холодной войны власть не считала возможным ждать десятилетия, пока районы нового промышленного освоения будут детально изучены. Поэтому обычная на зарубежном Севере «цепочка» стадий освоения: сначала полная разведка месторождений, затем создание социальной и производственной инфраструктуры в районах нового промышленного освоения и после этого собственно добыча природных ресурсов – была отвергнута.

Главными в мотивации сверхбыстрых темпов создания ЗСНГК многие западные исследователи увидели военно-политические и стратегические цели советского руководства. Действительно, нефть и газ были не единственным, но очень важным ресурсом СССР в противостоянии с Западом. Освоение тюменских нефтегазовых месторождений придало новый, мощный импульс развитию Советского Союза. Однако менее гибкая, чем в странах Запада, советская система оказалась не в состоянии отреагировать на новые экономические сигналы. Задачи научно-технического прогресса с каждой новой пятилеткой решались все хуже, не была решена ключевая задача – комплексная автоматизация предприятий. Эта последняя была особенно актуальной в связи с высокой стоимостью специалиста на Севере, поэтому уровень автоматизации производственных процессов должен был превысить соответствующие показатели в районах с благоприятным климатом. А северные показатели оказались ниже. В результате не удалось воплотить в жизнь первоначально заявленный принцип: взять богатства высоких широт «не числом, а умением». Лавинообразный рост спроса на рабочую силу в районах ЗСНГК привел к обострению всех социальных проблем территории.

Масштабный импорт западной технологии за нефтедоллары и в счет кредитов под освоение природных ресурсов не только деформировал внутренние механизмы научно-технического прогресса, но и не решил проблемы технологического обновления производства. Ставка на импорт, а не на собственные разработки, обернулась разовыми «инъекциями» зарубежной техники; в итоге советская экономика осталась с быстро устаревающей промышленной базой и ослабевшим научно-техническим потенциалом. Нерешенной осталась проблема производства техники в северном исполнении. Из-за этого в районах с низкими температурами приходилось эксплуатировать машины в исполнении для умеренного климата, что приводило к снижению их производительности в среднем в 1,5 раза, а срок службы сокращался по сравнению с нормативами в 2–3,5 раза. Все это привело к огромным народнохозяйственным потерям, которые исчислялись десятками миллиардов рублей.

В 1970–1980-е гг. экономика настолько выросла, настолько усложнились хозяйственные связи, что планировать и контролировать все процессы из одного центра было уже просто невозможно. Производственно-идеологическая машина управления превращалась во все более громоздкую и сложную, а ее «узлы» и «детали» требовали все большего количества согласований. В 1980-е гг. планы годовые уже не соответствовали пятилетним, а реальные показатели отличались и от тех, и от других. Жертвуя долгосрочными интересами, руководство страны оказалось в плену ситуационных решений. В результате многообещающее начало создания новых индустриальных очагов на Севере в 1960-е гг. завершилось их кризисом в 1980-е. Особенно заметным был спад в развитии ЗСНГК. Гигантский комплекс мог функционировать лишь при условии ритмичной работы всех его звеньев, а обеспечивалось это командами из «центра»: развитие регионального хозяйства с преимущественно моноотраслевой структурой было возможно за счет использования в основном внешних ресурсов – финансовых, материально-технических, трудовых. Но они не бесконечны. Сбои в системе «СССР – ЗСНГК» привели к дестабилизации ситуации в регионе.

Советская модель освоения Севера начала «буксовать» и потому, что в обществе накопилась усталость от мобилизационности. Со временем менялись ценностные приоритеты людей, их образование и общая культура, отношение к коммунистической идее. В 1970–1980-е гг. на настроении как старожилов Севера, так и его новоселов эти перемены не могли не отразиться. Другим, более прагматичным становилось поведение людей. По мере нарастания системного кризиса в СССР более критичной становилась оценка происходивших в регионе событий. Сомнению подвергалась целесообразность столь высоких темпов развития нефте- и газодобычи в условиях нараставшего отставания социальных и производственных тылов ЗСНГК. Если в 1950–1960-е гг. первопроходцы тюменской нефтегазовой целины, многие из которых были людьми военного поколения и хорошо понимали, что такое приказ и дисциплина, были готовы к лишениям и трудностям, то поколение, пришедшее им на смену, не было готово действовать столь же самоотверженно, осознавая себя не столько героями, сколько заложниками процесса освоения. Советский опыт показал, что эффективность северной политики нельзя оценивать только по результатам экономического развития – важным критерием эффективности выступает степень благополучия северян. Экономика «дешевого человека» в СССР позволила получить выигрыш во времени, в финансовых и материальных ресурсах на начальном этапе, но впоследствии обернулась несоизмеримо большими потерями как для страны, так и, в еще большей степени, для цивилизационного развития северных окраин. На практике реализация негласного советского постулата «минимум затрат – максимум добычи» привела к накоплению неразрешимых проблем в развитии производства, а экономия на человеке оказалась мнимой.

В 2000-е гг. растущие мировые цены на углеводороды и высокие нефтегазовые доходы России породили самоуспокоенность власти и общества, стали причиной еще большего, чем в СССР, сырьевого перекоса в экономике, привели ее к стагнации. Природные богатства России породили мнение о «ресурсном проклятии» страны, которое якобы мешает как экономической, так и политической модернизации государства. Однако «проклятие» России не в ее природных ресурсах, а в неумении разумно распорядиться ими. Изобилие природных богатств не избавляет от выбора. Более того – требует его.

Современные концепции и планы развития российской Арктики – при всех изменениях политико-экономической системы – базируются на том фундаменте, который был заложен в советское время. Преемственность проблем тоже очевидна: приоритетом остается развитие транспортной и энергетической инфраструктуры. Предполагается восстановить и превзойти советские объемы перевозок по Севморпути, проложить тысячи километров новых дорог, линий электропередач, магистральных трубопроводов. При этом реализация арктических проектов постсоветского времени (например, «Урал Промышленный – Урал Полярный») показывает, что, как и в советское время, государство продолжает относиться к Северу потребительски, минимизирует расходы, экономя на всем, что не связано непосредственно с эксплуатацией его природных ресурсов. Сохраняется односторонняя, сырьевая (главным образом – углеводородная) специализация Арктической зоны.

Ресурсно-сырьевая концепция освоения Арктики, прослеживающаяся в планах правительства современной России, по существу – современный вариант концепции «очагового» развития северных районов, принятой на вооружение советским правительством в годы первых пятилеток. Тогда, в условиях ограниченных материально-финансовых возможностей государства, данная концепция, как нам представляется, была единственно возможной. Но сегодня ресурсно-сырьевая концепция освоения арктического региона уже не отвечает требованиям времени, противоречит объявленному государством курсу на «новую индустриализацию» страны. Кроме того, новые риски создают растущая из года в год коррупция, неэффективность государственно-частного партнерства, растущая международная изоляция страны, сокращение инвестиций в развитие Арктики. Последнее очень характерно для оценки современной северной политики государства. И особенно тревожно. Потому что при обосновании стратегических проектов развития Севера и Арктики нельзя применять только рыночные критерии. Советский опыт показывает, что «северные», а тем более «арктические» инфраструктурные проекты могут окупиться лишь через 20–30 лет, а ставка на достижение сиюминутных выгод грозит в последующем существенными потерями для страны.

Несмотря на то, что ресурсно-сырьевой приоритет отчетливо прослеживается в государственных программах освоения Арктики, новые масштабные задачи причудливым образом сочетаются с ослаблением внимания государства к геологоразведке. В советское время важнейшей предпосылкой всякой экономической деятельности на Севере было изучение минерально-сырьевой базы территории. А в постсоветский период геологическая отрасль в значительной мере разрушена, отдана на откуп горнодобывающим компаниям. Чтобы справиться со сложными задачами, стоящими перед страной в Арктике, необходимо активизировать изучение территории, наращивать разведанные запасы природных ресурсов. Расчет на то, что нефтегазовые компании без помощи государства справятся с этой задачей, себя не оправдал. МНСБ Севера, открытая в СССР, уже в значительной мере исчерпана. С другой стороны, сегодня, как и прежде, колоссальные средства и усилия направляются на новые северные проекты, в расчете получить экономию от их масштаба. Но важно понимать: 1) в значительно большей мере росту эффективности арктической государственной политики способствуют не масштабы проектов, а экономические условия и среда; 2) задача заставить эффективно работать реальный сектор экономики в соответствии с советским принципом «минимум затрат – максимум добычи» не имеет решения.

Критикуя негативные стороны советского арктического опыта, нельзя отрицать значимость для современного социально-экономического развития страны теории комплексного и системного развития производительных сил государства, рационального и планового использования природных ресурсов. Недра РФ должны служить росту благосостояния всего российского общества, а не обогащению кучки дельцов и отдельных кланов.

Возможности государства достойно ответить на современные вызовы заключаются в более глубоком прогнозировании состояния мировой экономики, в совершенствовании институтов власти, в создании условий для развития науки и новых технологий, в последовательной реализации перспективных арктических проектов и более энергичной интеграции Севера в общероссийское пространство. И, конечно, необходимо долгосрочное международное сотрудничество для того, чтобы выдержать огромное финансовое бремя арктических проектов. Декларации правительства о необходимости перехода от сырьевой экономики к инновационной могут наполниться вполне конкретным содержанием, если власть организует модернизацию наиболее сильного сектора отечественной экономики – топливно-энергетического комплекса. А его перспективы связаны с освоением Арктики. Внимательное прочтение истории советского Севера должно быть полезным в решении этой задачи.