С утверждением в стране сталинской идеологии «социализма в одной стране» и переходом к политике форсированной индустриализации к коммерческим соображениям, преобладавшим в период НЭПА, добавились геополитические императивы: необходимость в условиях враждебного капиталистического окружения добиться полного ресурсного самообеспечения в рамках автаркически-замкнутой экономики. В силу этого Арктика, как кладовая исключительно богатых и зачастую дефицитных ресурсов, превратилась в объект стратегических интересов государства. Достижения советской власти в индустриальном освоении Севера в 1930-е гг. бесспорны, но в силу колоссальных затрат осуществляемые индустриальные проекты не могли не иметь очагового характера и ориентировались прежде всего на критерии ценности, дефицитности и продуктивности осваиваемых ресурсов (нефть Ухты, уголь Воркуты, апатиты Кольского полуострова, медно-никелевые руды Мончегорска и Норильска, золото, олово и полиметаллы Колымско-Индигирского района) или на удобство путей сообщения для вывоза продукции (лесная и целлюлозно-бумажная промышленность Карелии и Архангельского Севера).

Частые в советский период попытки представить политику развития Севера как идеальную – в виде сплошного освоения, с привязкой к этапам развития общей социально-экономической политики страны, а тем более оценивать ее по тем или иным объективным экономическим показателям развитости, например по определенному уровню развития производительных сил и транспортной сети, по типу и техническому уровню создаваемых на местах производств[240] – выглядят сегодня не вполне корректными. В силу неравномерности и очаговости развития в разных регионах Арктической зоны, где зачастую индустриальные площадки соседствовали с почти первобытными формами хозяйствования, эти этапные характеристики развития советской экономики оказываются привязаны на Севере к разным отрезкам времени, и потому данный подход вряд ли может исчерпывающим образом характеризовать содержание процессов освоения Севера в историческом аспекте. Вряд ли даже можно в этом контексте рассматривать российский Север как принципиально единый макрорегион. Резкие стадиальные контрасты в уровнях развития регионов Арктической зоны РФ сохраняются с советского времени и по сей день.

Север СССР в сталинский период осваивался со стратегическим прицелом, так, будто цена этого освоения не имела значения. Но на самом деле эта цена должна была учитываться и порождала соответствующую политику ее минимизации. Высокая затратность освоения Севера обусловливала не только его очаговость, но и его специфические социальные формы, прежде всего – широкое использование спецссылки и принудительного труда заключенных. Сегодня среди историков уже нет споров относительно того, была ли такая колонизация Севера феноменом только карательной политики или только экономической. Как детище своего времени, эти формы колонизации объяснялись не только скудостью материально-технических, финансовых и кадровых ресурсов, но и «островным» характером самого процесса освоения Севера, обусловленным его суровыми природными условиями и транспортной изолированностью. В подобных условиях не могла не родиться специфическая политэкономия сталинского социализма, которая исходила из того, что при дефиците средств и изолированности Севера в действие вступают не законы рентабельности освоения, а законы принципиальной осуществимости индустриальных проектов. Опора на принудительный труд была одной из черт специфического типа экономики, характерного для исторически бедного государства. Хотя всеми признается невыгодный с общеэкономической точки зрения и расточительный в отношении человеческого капитала характер принудительного труда заключенных и спецпереселенцев, еще в советское время ряд экономистов (Б.П. Орлов) завуалированным, почти эзоповым языком описывали возможность направления на Север «крупных контингентов рабочей силы» при «относительно низких затратах на ее воспроизводство» как решающий фактор экономии затрат на северное освоение[241]. На Севере – при отсутствии на местах необходимой рабочей силы и невозможности ее привлечения с помощью экономических стимулов – неэффективный труд заключенных приобретал совсем иное значение. По меткому выражению английского экономиста Р. Хатчингса, практика принудительного труда находила свой смысл именно в том, что требовала от людей того, чего «в рыночной экономике или в условиях политической демократии они не делали бы и не смогли бы сделать»[242]. Таким образом, прорыв арктических окраин СССР в индустриальный век имел своей оборотной стороной все более широкое применение самых архаичных форм подневольного труда.

Крайний Север Урала и Западной Сибири стал одним из первых районов советской Арктики, где прогресс экономики и изменение структуры населения происходили за счет массового притока принудительного труда в лице раскулаченных в ходе коллективизации крестьян. С осени 1930 г. за ссылкой раскулаченных крестьян за пределы районов их прежнего проживания утвердилось наименование «спецпереселение»[243], а в 1934–1944 гг. ссыльные раскулаченные крестьяне официально именовались «трудпоселенцами»[244]. В обоих случаях используемые эвфемизмы должны были скрывать репрессивный характер переселений.

Спецссылка стала составной частью начатой с конца 1920-х гг. широкой и радикальной социальной реконструкции, приведшей к ломке традиционных хозяйственных и социальных структур страны. Наряду с радикальным изменением социального и правового статуса сотен тысяч людей, спецссылка одновременно явилась формой их масштабного географического перераспределения. Приведенные В.Н. Земсковым сводные данные за 1930–1931 гг. позволяют наглядно представить направления основных спецпереселенческих потоков: основными районами выселения являлись Украина, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, южные районы Урала и Западной Сибири, а основными районами, принимавшими контингенты спецпереселенцев, стали Северный край и северные районы Урала и Сибири, в меньшей степени – Казахстан и Дальневосточный край[245]. Это позволяет обоснованно утверждать, что политическую, репрессивную по характеру ссылку власти рассматривали одновременно как удобное средство для решения задач хозяйственного освоения и заселения северных окраин страны.

К началу развертывания массовой спецссылки в партийных и государственных документах уже вполне была выработана ее «идеология», в которой политическая и экономико-демографическая мотивации предстают как неразрывно связанные. Так, в постановлении закрытого заседания Уральского облисполкома от 25 января 1930 г. по вопросу о расселении кулаков в северных районах отмечалось, в частности, что поселение «значительного кадра кулачества в северных малообжитых районах» как мера «практической ликвидации кулачества как класса» должна преследовать цель сосредоточения кулацкой ссылки «в таких районах, в которых она не могла бы явиться влияющей силой на местное население и не могла бы материально обрастать»[246]. (Добавим к этому, что изоляция спецпереселенцев в малонаселенных местностях, где было трудно «раствориться» в массе населения, существенно облегчала властям и осуществление контроля над этим контингентом.) Одновременно в постановлении подчеркивалось, что расселение кулаков «не должно идти по принципам размещения адмссыльных, живущих временно, а этот кадр должен размещаться в порядке колонизации, с расчетом концентрирования, трудоспособные которого превратятся в постоянные кадры лесных рабочих»[247]. Из этого со всей очевидностью следует, что крестьянскую ссылку исходно планировалось использовать как метод принудительной колонизации малонаселенных северных территорий.

Следует отметить, что превращение спецссылки в метод колонизации северных окраин не было чем-то экстраординарным: к такому решению отчасти подводила вся предшествующая, по-своему органичная логика развития колонизационного вопроса. Нам уже приходилось отмечать, что в условиях России – страны, бедной капиталами, освоение окраин преимущественно опиралось на ресурсы колонизации. Русское правительство, следуя своеобразному «минимализму», всегда рассматривало колонизацию неразвитых и малонаселенных окраин как «наиболее простой и относительно дешевый способ» их освоения, позволяющий рассчитывать на самодеятельную жизненную силу и хозяйственную сметку заброшенного в дикую местность крестьянина-переселенца, т. е., по существу, вкладывая в развитие малонаселенных окраин «не столько капиталы (которых не было), сколько рабочие руки»[248]. Это касалось не только освоения южного – аграрного – «пояса» Сибири и Степного края, но и лежащей к северу от Транссиба таежной зоны. Поскольку развернувшаяся на рубеже XIX–XX вв. массовая аграрная колонизация Сибири довольно быстро привела к исчерпанию удобных земель колонизационного фонда, уже перед революцией стали разрабатываться планы по использованию охватившего страну колонизационного подъема для освоения лесотаежной зоны «ближнего» Севера (в качестве первоочередного объекта выделялись таежные районы по р. Чулыму в северо-восточной части Томской губернии)[249].

Как было отмечено выше, один из проектируемых в начале 1920-х гг. подходов к освоению Севера – «ассимиляционный» – как раз и был рассчитан на то, чтобы, постепенно смещая векторы аграрной колонизации в таежную зону, инициировать постепенное, рассчитанное на длительную перспективу расширение ареала хозяйственной активности в северном направлении. При этом расчет делался на то, что общее экономическое оживление, привносимое крестьянской колонизацией в неосвоенные, безлюдные местности Севера, с учетом ограниченной продуктивности местных почв и неблагоприятных климатических условий, создаст предпосылки для перелива рабочих рук из аграрного сектора в лесное хозяйство. Поэтому в лесотаежных местностях колонизация неизбежно должна была изменять свой характер, превращаясь из чисто аграрной в лесную или лесопромышленную[250]. Придать такое направление крестьянской колонизации заставлял резко возросший в 1920-х гг. коммерческий спрос на лесные материалы. Лес становился важнейшим экспортно-валютным ресурсом советской нэповской экономики, но в условиях развертывавшейся индустриализации капиталовложения в развитие этой отрасли были недостаточны, а ее финансирование и техническое вооружение, по объективным условиям, не могли выдвигаться в число стратегических приоритетов[251].

Выход идеологи советской колонизации видели в превращении крестьянина-колониста в движущую силу не только земледельческого освоения таежной зоны, но и организации там рационального лесопромышленного хозяйства – без достаточного учета того обстоятельства, сможет ли крестьянин вынести дополнительное бремя. В прежние времена заброшенный в глубокую тайгу крестьянин-переселенец прибегал к простому, испытанному веками способу расчистки лесных участков под пашню и сенокосы – подсечно-огневому. В новых условиях, при возрастающей коммерческой ценности лесных ресурсов простое сведение лесов в целях расчистки посевных площадей виделось как нерациональная, хищническая растрата общественного богатства. Но вопрос, как совместить в одном цикле хозяйственной деятельности крестьянина-переселенца, с одной стороны, экономичную расчистку посевных площадей и, с другой – сбережение и максимально полную утилизацию лесных ресурсов, вряд ли мог быть разрешен. Примерные расчеты показывали, что в таежной зоне при различных вариантах «правильной», рационально организуемой расчистки лесных участков, предусматривающей сбережение и утилизацию лесных материалов (ручная корчевка, валка с корнем, использование домкратов и специальных корчевальных машин, взрывные работы), на подготовку посевной площади в 10 десятин, при колебаниях в интенсивности работ в летний и зимний сезоны, крестьянину-переселенцу требовался срок от 12 до 25 лет[252].

Все это – при дефиците капиталовложений и современной техники – делало продвижение колонизации в лесотаежную зону крайне трудозатратным и медленным процессом. А это делало весьма проблематичным и решение главной задачи – привлечь в колонизуемые районы деятельное и энергичное население, обустроить его и обеспечить возможность постоянного и достаточного заработка. Задача превращения крестьянина, не оставляющего своих сельскохозяйственных занятий, одновременно в рачительного лесозаготовителя, виделась, с этой точки зрения, совершенно утопичной. С конца 1920-х гг., в условиях начавшейся коллективизации, обозначенная проблема была решена в СССР таким способом, какой подсказывали обстоятельства: за счет использования принудительного труда спецпереселенцев и заключенных в узко понимаемых эксплуатационных целях, что, конечно, не соответствовало тем замыслам и расчетам, которые связывались с лесопромышленной колонизацией в начале 1920-х гг.

Принятое 5 февраля 1930 г. постановление Уральского обкома ВКП(б) «О ликвидации кулацких хозяйств в связи с массовой коллективизацией» намечало только в пределах Уральской области «к высылке в порядке принудительной колонизации в малонаселенные и необжитые районы северных округов» «до 15 000 кулацких хозяйств», относимых к кулачеству второй категории («наиболее зажиточные и влиятельные кулаки и полупомещики»), – в основном из Челябинского, Троицкого, Курганского, Ишимского, Тюменского, Шадринского и Сарапульского округов[253]. Кроме того, в Уральской области, как явствует из решения бюро Уралобкома ВКП(б) от 31 января 1930 г., намечалось принять до 40 тыс. кулацких семей из других областей СССР; из них 21 тыс. семей должны были быть размещены в северных районах Тобольского округа «в порядке колонизации, с расчетом использования на лесоразработках и рыбных промыслах». Причем кулацкая ссылка должна была быть поставлена «в такие материальные условия, при которых она будет находиться в полной зависимости от государственных предприятий, дающих ей заработок»[254].

Таким образом, исходно существовала тесная связь территориального размещения спецссылки с ее производственно-колонизационным назначением; приоритетной отраслью хозяйства, которая принимала в состав своей рабочей силы спецпереселенцев, стала прежде всего лесозаготовительная промышленность. Это, в частности, определяло профиль занятости спецссылки в Северном крае, где лесопереработка являлась важнейшей отраслью специализации. Здесь по состоянию на 1 ноября 1931 г. подавляющая часть спецпереселенцев (37 935 семей, или 127 390 человек) поступила в распоряжение лесозаготовительных трестов «Северолес», «Комилес», «Севтранслес», «Мосгортоп» и др.[255] В Уральской области первоначально почти весь намеченный контингент спецссылки (15 тыс. человек) также предназначался для действовавших в области леспромхозов трестов Волгокаспийлес, Уралмет, Камураллес и др.[256] В дальнейшем труд спецпереселенцев – наряду с лесозаготовками – использовался на подсобных работах в строительстве, на торфоразработках, в добыче руды и угля, на каменоломнях и кирпичных заводах[257]. В северных районах Тобольского округа, по оценкам В.В. Мошкина, исследовавшего структуру занятости спецпереселенцев в Остяко-Вогульском национальном округе в 1930–1933 гг., большая часть спецпереселенцев также была занята на лесозаготовках (17 010 человек в 1933 г.). Другим сектором хозяйства, массово использовавшим труд спецпереселенцев, стала рыбная отрасль. Уже в 1930 г. в распоряжении Уральского (с 1931 г. – Обского) государственного рыбопромышленного треста на территории Остяко-Вогульского на территории находилось 2913 семей (13 442 человек) спецпереселенцев, размещенных в 22 поселках. Не была оставлена без внимания и сельхозколонизация, в которой было задействовано к 1933 г. 45 % всего окружного контингента спецссылки. К 1935 г. в Остяко-Вогульском округе почти 60 % всей производимой сельхозпродукции обеспечивалось трудом спецпереселенцев[258].

Собственно арктическая периферия Уральской области (Обдорский район Тобольского округа, с декабря 1930 г. – Ямальский национальный округ) в гораздо меньшей степени была затронута волнами спецссылки. Сюда спецпереселенцы направлялись в распоряжение Обьтреста, с которым областной отдел труда в апреле 1930 г. заключил специальный договор о размещении на его рыболовецких участках в Обдорском и Березовском районах 3 тыс. спецпереселенцев (2500 уже временно расселенных в Тобольском округе и 500 семей прибывающих из других регионов). По прибытии кулацкие семейства должны были вселяться в имеющиеся жилые помещения рыбтреста в специально определенных для этого населенных пунктах, а в дальнейшем переселяться в построенные своими силами жилища[259]. Согласно докладной записке полномочного представительства ОГПУ по Уралу от 9 мая 1930 г., к этому времени рыбтресту передали 2530 семей для дальнейшей их отправки к местам работ в Обдорский район. При этом трестом были выговорены условия, чтобы не менее 500 семей составляли спецпереселенцы из районов рыбопромысловой специализации для их использования в качестве квалифицированных инструкторов для обучения остального контингента[260].

По данным Н.А. Михалева, детально исследовавшего динамику численности спецпереселенцев, размещаемых на рыбных промыслах Обьтреста в Обдорском районе, к середине июля 1930 г. там было размещено 1213 семей раскулаченных. По состоянию на 25 сентября 1930 г. в районе размещались 1044 семьи переселенцев (5365 человек). Однако с учетом вынужденной отправки за пределы района 400 семей (2263 человек), которых невозможно было разместить из-за полного отсутствия жилья, к концу 1930 г.

численность переселенческого контингента в нем должна была составлять 600 с небольшим семей (около 3 тыс. человек). К II кварталу 1931 г. в 11 пунктах расселения (поселки, рыбные промыслы и их участки) в районе (в основном в его южной полосе) было размещено 611 семей спецпереселенцев (3110 человек). По состоянию на 1935 г. в пяти спецпоселках, привязанных своей дислокацией к основным населенным пунктам Ямальского национального округа, насчитывалось, по данным Ямальского окружкома ВКП(б), 923 семьи (4005 человек) спецпереселенцев; по данным Управления НКВД по Омской области, – 937 семей (3582 человек)[261]. Для сравнения: по подсчетам Н.И. Загороднюк к началу 1932 г. в Уральской области в целом было размещено свыше 550 тыс. спецпереселенцев и членов их семей, в том числе в Тобольском округе – свыше 55 тыс.[262]

Особенности спецссылки в районах Арктики позволяют до некоторой степени рельефно увидеть характерные черты «политэкономии» принудительного труда и подвергнуть всесторонней оценке вопрос о его целесообразности. Как репрессивная политическая кампания, подчиняющаяся своей собственной логике, ссылка раскулаченных крестьян лишь в ограниченной степени могла иметь в своей основе сколько-нибудь рациональную плановую составляющую, привязывающую ее к потребностям различных секторов экономики в дешевой рабочей силе. Передача же властями вопроса о трудоустройстве и размещении спецпереселенцев в сферу ответственности отдельных трестов и предприятий еще больше увеличивала трудности согласования хода кампании по раскулачиванию с задачами развития производства. Если власти смотрели на кулацкую ссылку с точки зрения общего осуществления кампании, имея в виду и ее репрессивное назначение, и интересы колонизации Севера, и необходимость создания минимально необходимых социально-бытовых условий, то производственники смотрели на вопрос несколько иначе. Существенное невыполнение даже весьма скромных первоначальных планов размещения спецпереселенцев в Обдорском районе, связанное главным образом с катастрофическим состоянием жилищного строительства, медико-санитарного обслуживания и социально-бытового устройства спецпереселенцев, показывает, что в арктических районах с их неразвитой сетью поселений и ограниченной «емкостью» вселения даже политика «экономии» на социальном обустройстве ссыльного контингента имеет свои пределы в виде невозможности физического существования людей, повышенной заболеваемости и смертности. (Это неоднократно требовало экстренной эвакуации части спецпереселенцев с Крайнего Севера.) Немалую роль в задержке строительства и саботировании распоряжений по устройству ссыльных сыграло отношение к делу заведующих промыслами и начальника райуправления Обского рыбтреста, которые говорили «о ненужности строительства, его дороговизне», о том, «что о кулаке заботиться мы не должны, он является вековым эксплуататором бедноты и т. д.». В ряде случаев производственники вообще смотрели на спецконтингент как на «навязанный» им сверху. Возникала своего рода порочная зависимость: добиться нужной трудоотдачи от спецпереселенцев на основном производстве было невозможно без их элементарного социального обустройства, на которое рыбтрест не желал тратить силы и средства; в результате завезенные на места ссыльные часто оказывались не у дел, «рассованные по всем норам»[263].

Другим фактором, снижавшим эффективность использования труда спецпереселенцев в арктической зоне, являлось отсутствие у них необходимых для работы в рыбной отрасли навыков. Для того чтобы хотя бы частично снять эту проблему, власти стали целенаправленно, по запросу Обьтреста, направлять на север Тобольского округа семьи раскулаченных крестьян из рыбопромысловых регионов СССР (Нижнее Поволжье, Азово-Черноморский район). Как было отмечено выше, первые 500 таких семей поступили в Тобольский округ весной 1930 г. Летом 1931 г. на рыбопромыслы Березовского и Сургутского районов были направлены 750 семей астраханских рыбаков. По подсчетам Н.И. Загороднюк из Нижневолжского края в Тобольский округ в распоряжение Обьтреста за 1930–1931 гг. был направлен почти весь выселяемый контингент (1878 семей)[264]. В середине 1931 г. 200 семей спецпереселенцев было направлено в Березовский и Обдорский районы из Азово-Черноморского района (по 100 семей в каждый). Это контингент, обладавший необходимой квалификацией для работы в рыбной отрасли, был рассредоточен группами от 4 до 20 семей по существующим спецпоселкам, а 16 семей были отправлены на перспективные рыбопромысловые участки в бассейн р. Таз[265].

По крайней мере в одном отношении спецпереселенческий контингент, оказавшийся в распоряжении Обьтреста, оказался незаменимым и эффективным ресурсом выполнения производственных заданий: пользуясь бесправным положением ссыльных крестьян, а отчасти и их социально-бытовой неустроенностью, руководство треста рассматривало их как первоочередной и чрезвычайно мобильный контингент, за счет которого планировалось осваивать новые и наиболее отдаленные рыбопромысловые участки (в таких пунктах, как Новый Порт и бассейн р. Таз, куда в навигацию 1935 г. было переброшено, соответственно, 25 и 50 семей спецпереселенцев). Как отмечает Н.А. Михалев, руководство Обьтреста часто прибегало к межтерриториальным переброскам рабочей силы в соответствии с изменяющимися производственными потребностями. В частности, ежегодно весной из спецпоселков Остяко-Вогульского округа до 2 тыс. трудоспособных переселенцев на период путины отправлялось на промыслы и рыбозаводы Ямала[266]. Эта практика, напоминавшая позднейший «вахтовый метод», позволяла тресту решать производственные задачи, практически не вкладывая значительных средств в социально-бытовое устройство спецпереселенцев непосредственно в заполярной зоне. Расширение рыбных промыслов Обьтреста на север и восток Ямальского национального округа происходило в основном за счет использования спецконтингента, и в этом отношении спецссылка в буквальном смысле становилась авангардом колонизации арктической зоны.

Колонизационный аспект спецссылки в зоне Арктики проявился не только в том, что она позволяла покрывать кадровые потребности и выполнять производственные задачи в максимально трудных, экстремальных условиях, но и в том, что она имела своим результатом изменение здесь общего социально-демографического баланса. В конце 1920-х гг. Ямальский Север по этническому составу населения оставался преимущественно «туземным». Если по данным Приполярной переписи 1926–1927 гг. русское население здесь составляло всего 1087 человек (8 %), то, по итогам переписи населения 1939 г., оно увеличилось до 19 380. В составе населения стали заметными и другие группы нетуземного населения (украинцы, татары, казахи и др.), общая численность которых в 1939 г. составляла 2989 человек. Таким образом, удельный вес некоренного населения Ямала увеличился почти до половины общей численности населения полуострова. Изменилась и модель размещения пришлого населения. Хотя наиболее заметный рост его удельного веса был отмечен в окружном центре (г. Салехард), значительное русское население (в среднем более 20 %) появилось в 1930-е гг. и в тех районах, где оно в конце 1920-х гг. составляло менее 1 %, – в частности Ямальском, Пуровском и Приуральском районах округа[267]. В большей степени это явилось результатом спецколонизации; по существу, спецпоселки переселенцев сформировали на территории Ямальского национального округа основу последующей социально-поселенческой структуры. Спецпереселенцы фактически заложили на Ямале и основы современной социально-профессиональной структуры. В конце 1930-х гг.

контингент спецссылки обеспечивал здесь 80–90 % всех работников госпредприятий и 60–70 % работников сельского хозяйства и кооперации[268]. По оценке Л.В. Алексеевой, в 1930-е гг. две трети всего прироста населения в Ямальском национальном округе обеспечивалось спецпереселенческим контингентом, удельный вес которого в общей численности населения превышал четверть общей численности (27 % в 1934 г.)[269]. Большинство спецпереселенцев со временем органично «вросло» в структуру регионального социума.