Существует много стран, где есть региональный раскол. Если посмотреть, как голосуют на выборах немцы, станет очевидно, что выделяется территория ГДР; в США – четкие границы между штатами республиканцев и демократов. И так далее. Россия, где нет регионального раскола, является скорее исключением, чем правилом. Ближайший западный сосед постУкраины – Польша – тоже отчетливо делится на восток и запад: воеводства, граничащие с Германией и Чехией, голосуют за более либеральные и европейские силы; электорат Восточной Польши массово поддерживает правых консерваторов и националистов; Варшава – традиционно проевропейская и оппозиционная, хотя находится скорее на востоке страны. Кстати, последние президентские выборы кандидат от восточных националистов Анджей Дуда выиграл с минимальным преимуществом в 3 %. При этом никто в Польше не устраивает госперевороты, не требует переголосовать выборы в третьем туре, не захватывает политическим табором центральную площадь в Варшаве и не начинает жечь покрышки и плодить бомжей в округе. И никто не создает из Восточной или Западной Польши образ внутреннего врага. Нет, польские элиты направляют национал-шовинистический порыв вовне, а не внутрь страны. Даже мысли не может возникнуть, что политики от Запада Польши возьмут власть и объявят восточных жителей «недополяками», подлежащими либо перевоспитанию, либо изгнанию. У себя польские элиты не позволяют никому играть на региональных различиях.
Джинна гражданского конфликта очень просто выпустить, а мир в обществе устанавливается десятилетиями. Достаточно одного погрома в городе, и жители еще много лет будут бояться толпы, ставить бронированные двери и решетки на окна. Политический национализм отличается от культурного тем, что проникает во все группы общества. Культурный национализм можно десятилетиями держать в формате этнографии, лингвистики и увлечений интеллигенции и провинциальной «элитки». А уничтожить национализм невозможно, потому что национальные различия существуют. Соответственно, актуальна задача сделать национализм немассовым и конструктивным.
В случае постУкраины региональные различия, доведенные до политического раскола, стали питательным бульоном для национализма. Майдан-2004 показал украинским политическим элитам, что уличный шантаж при поддержке США позволяет захватывать власть и становиться над законом. Так был легитимизирован украинский евронационализм, строившийся на трех принципах, таких как:
• деколонизация, то есть выход из всех форм сотрудничества с РФ;
• дерусификация, то есть дискриминация русской культуры и языка;
• демократизация, то есть получение власти теми, кого США и ЕС обозначат как демократов.
Украинские политические элиты, получившие доступ к евронационализму, посчитали, что смогут вечно использовать его как политтехнологию. «Республика все равно расколота, так давайте использовать раскол с пользой для себя, – решили элитарии, подумав: – Раз ЕС и США готовы вкладывать в евронационализм, деньги надо брать».
Политтехнологические игры Восток – Запад, языковые спекуляции и практика евронационализма продолжались более 20 лет. В 2014 году они перешли в фазу гражданской войны. Но для украинских элитариев раскол и национализм – политические игрушки, только теперь еще можно безнаказанно убивать. Первопричина украинского евронационализма кроется в безнаказанности украинских элитариев.
Так как республиканская государственность была разделена между сотней влиятельных кланов и семей, на уровне регионов возникли менее богатые, но по-своему более влиятельные группы и семьи.
К 2002–2004 годам государство было заменено системой негласных договоренностей. Как это работало на практике: решением правительства ФПГ получила право строить частные причалы в порту, который формально был государственным, а фактически являлся «кормовой базой» для местных элитариев. Крупный инвестор, заходя с частным причалом, ищет в регионе операторов проекта. Рано или поздно происходит слияние или поглощение частным капиталом государственных активов. Местные элитарии чаще всего становятся младшими партнерами ФПГ – после того, как обанкротят возглавляемое госпредприятие и подготовят поглощение. В результате через 10 лет работы происходило полное сращивание интересов местных элитариев и влиятельной олигархии. Общие интересы приводили к тому, что вокруг каждой крупной «темы», как с частным причалом, формировалась городская группа влияния, помогающая проекту: прокуроры, судьи, таможенники, пограничники, строители, перевозчики, страховщики, банкиры и прочие контрабандисты. Прочные социальные связи между ФПГ и местными элитами сделали государство ненужным. Коррупционные связи оказались настолько сильны, что госаппарат начал обслуживать этот процесс. Евронационализм и межрегиональные противоречия в ситуации расползания государства на боярско-олигархические уделы были прекрасным инструментом отвлечения внимания и ширмой.
Итак, рождение идеологии евронационализма как коктейля из обиды, нанесенной «вольному козачеству» Екатериной, борьбы с русификацией и верной расовой «европейскости» стало стержнем постУкраины.
Пока Украина разлагалась до состояния постУкраины, ее гражданам системно вбивали в голову: «Во всех бедах виновата Россия и русские, следовательно, как только случится новая беда – опять Россия нагадит». Эту идеологию внедряли в остатках государства, а более радикальная часть общества усиливала тезис: «Только уничтожение России является условием существования Украины. Иначе история повторится».
Общество с такой идеологией не могло не прийти в тупик. То, что постУкраина разваливается так долго, – заслуга исключительно хозяйственно-экономической крепости, заложенной советской властью. Электрогенерация, инфраструктура, ТЭЦ и котельные скрипят, ломаются, но работают. Но хозяйство и финансы постУкраины живут в разных действительностях. Первое держится за счет выносливости советских инженерных конструкций. Финансирование же на 60 % обеспечено внешними займами, кредитами и помощью.
Идеология постУкраины много лет затачивалась под гражданскую войну. То, что элитарии воспринимали как невинную политтехнологическую игрушку, обернулось обозленным вооруженным обществом.
Когда в США прямо говорили, что видят своей целью превратить постУкраину в новый Афганистан для России, имелось в виду именно состояние общества, которое за 30 лет пропаганды войны с Россией, регионального, религиозного, языкового и культурного раскола подготовлено к войне всех против всех.
Теперь сотни тысяч людей с идеологией ненависти в голове, которых научили убивать, станут внутренней проблемой России. Одновременно это миллионы людей, которые последние 20 лет были в эпицентре когнитивных войн. Причем всем им так или иначе прививали основы евронационализма.
И тут случилось 24 февраля 2022 года. Для «хатаскрайников», восемь лет назад включивших режим «я – ромашка!», начало спецоперации стало подтверждением всех антироссийских идеологических выкладок, которым учили в школе. Вот она, подлая Россия, которая хочет разрушить уютный мир! Для обывателя евронационализм стал естественной и понятной идеологией. Россия – враг, и все, кто с ней, – враги. Все, кто с нашей стороны, – друзья. Евронационализм очень четко расставляет все по местам, а главное, позволяет элитам во главе государства отождествить себя с обществом.
Постукраинскому обывателю невдомек, что Россия проводит спецоперацию в интересах таких же украинских сограждан, но из Донбасса. Демилитаризация постУкраины – аналог ликвидации опэгэшных козацких формирований в XVII–XVIII веках. В результате спокойнее всего вздохнут простые обыватели и местная элита. Однако у нас на глазах зарождается идеологема будущего – о разгроме евромечты Украины. Мины будущего украинского евронационализма закладываются сегодня.
Главный вызов, стоящий перед Россией, – это общество постУкраины. Его очень долго сводили с ума, проводили над ним эксперименты и постоянно учили ненавидеть. На уровне схемы постУкраина уже представляет собой Афганистан. Все предпосылки есть: серьезные региональные различия, много доступного оружия, безработных мужчин и молодежи – проходной двор для солдат удачи и авантюристов, наркотрафик, неофеодальная власть и спецслужбы под ЦРУ. Однако на поверку дела могут обстоять хуже, чем с Афганистаном, потому что России предстоит интегрировать общество постУкраины, что чревато украинизацией.
Следовательно, по мере восстановления государственности постУкраины необходимо переходить к изучению, а затем к идеологическому переформатированию общества постУкраины. Самоубийственную и разрушительную идеологию евронационализма придется демонтировать. России предстоит предложить собственную непротиворечивую историко-идеологическую концепцию, которая сможет вытеснить евронационализм.
Обществу постУкраины следует объяснить, как Украина докатилась до такой жизни и при чем тут евронационализм.
Я не испытываю иллюзий относительно идеологического потенциала современной России – у нас, вообще-то, нет официальной идеологии. Поэтому государство, скорее всего, бросит переформатирование общества постУкраины на самотек. Получив ритуально необходимые цифры на референдуме, построив имитационные общественные структуры и создав баланс элит, оно решит, что дело сделано. И когда это произойдет, начнется тихая украинизация России. Поэтому в интересах общества как минимум сигнализировать о процессах украинизации.