Шел 1931 год. После смерти матери прошло несколько месяцев. У Такаси, продолжающего учиться в медицинском университете Нагасаки, все шло относительно спокойно. Но в сотне миль к северо-востоку отец его вел совсем не спокойную жизнь. Северный ветер, сторона темной инь, завывал, словно волк. Это был бессердечный ветер, жестокий, как волки морозной Сибири, где он зародился. Доктор Нобору Нагаи с трудом поднимался на холм за своим домом, не обращая внимания на метель. В душе его боролись гнев, боль и обида. Дойдя до могилы Цунэ, заметенной снегом, он замер, закрыл глаза и стал молиться.

Накануне вечером его дом неожиданно посетили два гостя из Нагасаки. Один из них оказался профессором-отоларингологом из медицинского университета. Второй в роскошном пальто и перчатках из импортного меха – директором Торговой палаты Нагасаки, одним из крупнейших промышленников города. Профессор завел разговор о Такаси.

– У моего друга очаровательная дочь, – сказал он. – Недавно я взял на себя смелость пригласить вашего сына Такаси на его виллу у подножия горы Ундзэн – погостить пару дней. Ваш сын произвел впечатление на всю семью и на юную девушку. Похоже, чувства между ними оказались взаимными. Мне кажется, из них выйдет прекрасная пара. Мой друг преисполнился таких теплых чувств к вашему сыну, что в случае если молодые люди поженятся, он готов отправить его в Европу пройти обучение по любой избранной им медицинской специальности. Он хотел бы пригласить вас, доктор Нагаи, поселиться в Нагасаки и жить в покое рядом с сыном. Вам предоставят одну из лучших вилл компании рядом с прекрасными местами для рыбалки. Это лишь малый знак благодарности за счастье, которое принесет этот союз между молодыми людьми.

Историю продолжает сын Нобору, Такаси: «Я получил от отца телеграмму: “Возвращайся немедленно” – и сразу же отправился в восемнадцатичасовое путешествие. Когда я приехал, отец принимал пациентов, поэтому довольно резко велел мне подождать. Медсестра, которой я раньше не видел, принесла мне зеленый чай и сладости. Она поклонилась, и я вежливо ответил, хотя в глубине души был поражен, насколько холодным и бездушным стал дом после маминой смерти».

Прием закончился, и отец вышел из кабинета. Он несколько раз беззвучно раскрыл рот, а потом выплюнул:

– Как ты мог продаться?

Молодой человек опешил. Он ничего не понимал.

– О-то-сан [папа]… Я не понимаю…

– Не прикидывайся дурачком. Ты кажешься себе таким умным – учишься в крупном университете. Ты думал, твой отец согласится? Согласится? Даже наполовину мужчина не должен продаваться за горшок денег!

– О-то-сама [достопочтенный отец], о чем вы говорите?

– О чем? – взорвался отец. – Я признаю твое право жениться по своему выбору. Но жениться на деньгах, как ёси!!!

(Когда мужчина женится как ёси, он меняет свою фамилию на фамилию жены. Такое обычно происходит, когда у жены нет братьев и она остается единственной носительницей имени. Ёси покидает собственную семью и переходит в семью жены.)

– Что? Я – ёси?

Отец, словно завзятый картежник, кинул на стол две визитки:

– Тогда объясни мне это!

– Они приезжали сюда?

– Да, и рассказали мне восхитительную историю о твоей любви к богатой девушке. Тебе достаточно стать ёси, и ты поедешь учиться в Европу, а я брошу свои горы и поселюсь в Нагасаки, где буду просто ловить рыбу!

Такаси все стало ясно. Он отчетливо помнил, как принял приглашение профессора поехать в дом его друга. Это произошло 18 сентября, когда в результате Маньчжурского инцидента началась война в Китае. Такаси недоумевал, почему его пригласили на виллу, и даже не догадывался, что это миаи, встреча молодых людей, которым предстояло понять, подходят ли они друг другу. Он категорически отрицал, что говорил кому-то о своем даже малейшем интересе к девушке.

– И что вы ответили гостям?

– Я ответил так: «Прошу прощения, что говорю это, но хотя Нобору Нагаи и небогат, он не пал так низко, чтобы продать сына за виллу с хорошей рыбалкой».

Такаси почувствовал, как по щекам его текут слезы. Он схватил отца за руку, которая, как он позже писал, «тысячу раз проверяла пульс, но никогда не брала взяток». Отец и сын крепко пожали друг другу руки, чувствуя, что связь между их душами становится еще теснее.

Такаси вернулся в Нагасаки, окончил третий курс обучения и стал готовиться к финальным экзаменам после четвертого курса. Эти экзамены должны были стать пропуском в медицинский мир. Такаси отказался почти от всех внеклассных занятий, чтобы целиком сосредоточиться на учебе. Но жгучие вопросы о смысле жизни и существовании Бога продолжали его тревожить. Весной 1931 года он начал очередной семестр с похода в горы. С собой он захватил коробку для пикника и потрепанный экземпляр «Мыслей». Он сел на камень возле небольшого ручья, стекавшего с гор, и открыл книгу.

Нагаи, как и многие японцы, ценил французскую культуру, а интерес французов к японскому искусству, одежде и архитектуре льстил ему. Ему нравился литературный стиль и глубина Паскаля, но высокомерие француза порой отталкивало. Панегирик Паскаля католицизму бледнел перед реалиями инквизиции, процессом над Галилеем и истреблением индейцев Южной Америки. Нагаи был возмущен словами Паскаля: «Только христианство делает людей и счастливыми, и достойными любви; иная мораль не позволяет человеку быть и счастливым, и достойным любви». Он сразу же вспоминал своих родителей, чей пример это утверждение опровергал. Но другие мысли Паскаля сулили ему то, чего не смогли дать ни мать, ни отец.

Паскаль утверждал, что уверенность сердца или человеческой души выше чисто интеллектуальной уверенности. Постичь Бога поверхностным человеческим разумом невозможно, встреча с Богом должна происходить в сердце и душе – там, где живет вера. Француз давал серьезный совет: «Если мое рассуждение вам нравится, если оно вас убеждает, знайте: так рассуждает человек, стоящий на коленях. Даже если вы еще не можете поверить, не пренебрегайте молитвой или мессой».

Нагаи доел все, что захватил с собой, закинул рюкзак за плечи и пошагал по тропинке вдоль чистейшего ручья. Был прекрасный апрельский день. Над долиной разносилась песенка птички, которую Нагаи любил с детства, – угуису, японского соловья. Что-то говорило Нагаи, что вся эта красота – не просто так. Может быть, идея Паскаля о Боге-Творце – разумная гипотеза? Нагаи размышлял: «Я всегда стараюсь проверить гипотезу в лаборатории. Почему бы не испробовать молитву, о которой постоянно твердит Паскаль, хотя бы просто для эксперимента?»

Он не слишком хорошо знал христианские молитвы, но не хотел обращаться к священнику, чтобы религиозный фанатик не принялся нудно обращать его в свою веру. Многие студенты снимали комнаты в городе, и он решил найти католическую семью, которая сдала бы ему жилье. Так можно будет больше узнать о католицизме и христианских молитвах безо всяких обязательств. И довольно скоро он обосновался в двухэтажном доме в полумиле от университета, рядом с собором. Дом окружали камфорные лавры и огромные столетние камелии. На дверях значилось имя Садакити Морияма. Этот состоятельный торговец скотом проживал в доме вместе с женой. Их единственный ребенок, Мидори, была учительницей и жила отдельно от родителей. Дом Мориямы оказал на Нагаи такое огромное влияние, что нам следует рассказать о нем подробнее.