О науке в «Мыслях» почти не говорилось. Книга была своего рода «бортовым журналом» путешествия Паскаля в мир метафизических реалий. Многое в ней оставляло Нагаи в недоумении – он не понимал, что такое «благодать», «утерянный рай», «искупление». Непривычные библейские цитаты, обилие западных метафор и исторических аллюзий ставили его в тупик. Но многие фрагменты находили отклик в его душе. Он понимал, что Паскаль обладал очень точным и важным видением мира.
Паскаль не считал человеческий разум высшим мерилом, как это утверждалось в университете Нагасаки. Француз безжалостно высмеивал всех, кто полагался исключительно на разум. По ночам мы видим сны и погружаемся в мир фантазий. Как разум может понять, что состояние бодрствования не полно таких же иллюзий? Нагаи знал, что и великие восточные мыслители утверждали, что внешняя «реальность» – это всего лишь «иллюзия», а человеческая философия – это «сон о сне».
По Паскалю, существует два ложных отношения к разуму. Первое – это чрезмерная вера в разум, которая часто ведет к бесплодному скептицизму. Второе – это смирение перед глупостью, проистекающее из лени или отсутствия интереса. Достичь истины можно, лишь воздерживаясь от этих ошибок. Путь этот нелегок, но, если отказаться от него, станешь «дезертиром». По мнению Паскаля, человеческий разум не может достичь высшей объективной реальности, ему доступны лишь низшие научные истины. Высшие истины, несравнимо более важные, чем научные факты, относятся к мудрости и воспринимаются, а не познаются. В отличие от рациональных истин науки, высшие истины воспринимаются «глазами сердца». Это выражение было хорошо знакомо Нагаи из буддизма. Будду часто изображали с драгоценным камнем во лбу, символизирующим глаз сердца, способный смотреть вглубь. Утверждение Паскаля о существовании порядка более высокого, чем разум, совпадало с буддистской сутрой Ханья, то есть мудрость. «У сердца есть резоны, невнятные разуму», – заключал француз.
Нагаи отложил книгу и прислушался к печальным крикам чаек, сопровождавших пароход. Он понял, что проголодался, достал свое о-бенто – коробку с обедом – и начал аккуратно есть палочками. Многое в «Мыслях» тревожило его. Почему? Потому что это было совершенно чуждо восточному мышлению? Многие японцы именно так относились к западной философии и религии. Такаси вспомнил, как впервые завтракал по-западному, когда путешествовал вместе с отцом. Управляться с ножом и вилкой было страшно неудобно, и еда не доставляла удовольствия. Ни мисо-супа, ни водорослей и, главное, никакого риса, который являлся основой японского рациона. Тогда Нагаи остался голодным. Теперь же он привык к западной пище, и западные завтраки на скорую руку стали ему нравиться. Может быть, нужно просто почитать Паскаля повнимательнее?
Нагаи отложил свой обед и принялся расхаживать по палубе. Паскаль утверждал, что разум не является высшим мерилом, но, чтобы доказать это, он использовал разум. Разве это не является порочным циклом? Паскаль писал, что без помощи человеческий разум неспособен проникнуть ни в тайны жизни, ни в тайны Бога. Но искренне верующему человеку, который молится Богу, истины раскрываются. И Паскаль делал вывод: «Вера – это дар Бога… Нужно молиться о нем». Нагаи оперся о перила, рассеянно всматриваясь в горизонт. «Как же молиться, если я не уверен, что Бог существует?» – думал он. Да, именно здесь рушилась логика француза: чтобы молиться, нужно перестать размышлять и слепо поверить в существование Бога. Это же полное отречение от разума!
Нагаи задумался: если Бог существует, то, если он действительно так заинтересован в нас, как утверждает Паскаль, не должен ли он сделать свое существование более явным? Или это слишком детское рассуждение? Паскаль утверждал, что «достаточно света для тех, кто желает видеть, и достаточно тьмы тем, кто настроен противоположным образом», а вера основывается на личном восприятии Бога в собственном сердце. Нагаи сравнил это утверждение со своим убеждением в том, что душа матери пережила ее физическую смерть. Было ли это реальностью или всего лишь проявлением первобытного инстинкта, защищающего от отчаяния из-за смерти любимого человека?
Он снова взялся за «Мысли». Паскаль рассуждал о противоречиях в человеческой истории и в сознании любого глубоко мыслящего человека. Мы обладаем одновременно и величием, и ничтожеством. «Человек горестно ничтожен как властелин, как низложенный король». Эта мысль взволновала Нагаи – значит, может существовать великая вселенная вечного смысла и красоты, о которой Паскаль писал так, словно она ему известна. Нагаи с грустью вспомнил старую пословицу: «Ни мышь не может видеть звезды, ни дождевой червь не может видеть цветы». Ему хотелось верить в цветы и звезды Паскаля, но внутренний голос твердил: «“Мысли” – это поэтическое творение человека, исполненного поразительного сочувствия и переживающего из-за боли и одиночества, царящих в нашем мире. Но все это вымысел – такой же, как детские сказки о рубщике бамбука и лунной принцессе».
Нагаи вновь вернулся к Паскалю. «Христианство всегда выживало, но всегда находилось под ударом: для одних Христос – это прибежище, для других – камень преткновения». Да, сегуны Токугава видели в христианстве нечто чуждое, что следует изгнать из Японии. В XVII веке были убиты десятки тысяч японских христиан. Диктаторы Токугава и другие милитаристы видели в японских христианах предателей уникального национального идеологического конструкта, кокутай. Абсолютная преданность Нагаи идеям кокутай заставляла его при чтении отдельных частей «Мыслей» испытывать определенные сомнения. Эти части казались совершенно неяпонскими, совершенно чуждыми любимой Нихон.
Вернувшись в Нагасаки, Нагаи с головой ушел в изучение медицины. Но мысли, порожденные смертью матери, никуда не делись. Многие ученые, несмотря на все признаки мужского доминирования в Японии, считали страну «материнским обществом». Мать играет важнейшую, хотя порой незаметную роль в жизни японцев. Теперь Нагаи понимал, что сильнее всего на него повлияла мягкая и добрая мать, а не глубокоуважаемый, авторитарный отец. Он глубоко сожалел, что больше не может обсудить с ней свои духовные проблемы.
Университетские друзья заметили произошедшую в нем перемену. Исчез его легкий оптимизм и бесспорное принятие идеи спасения через науку, идеи утопии, ожидавшей за углом. Он стал более критично относиться к своим профессорам. Вскоре после смерти матери Нагаи пришел на лекцию, где профессор подробно разъяснял мыслительные процессы, в том числе касающиеся суждений и эмоций, опираясь на электрическую активность мозга. Нагаи стал задавать конкретные вопросы, но профессор не смог на них ответить, признав, что все, о чем он говорил, пока лишь только гипотеза. Нагаи собрал целый список блестящих гипотез, о которых читал в медицинских книгах и которые в последующих изданиях были изменены или полностью отвергнуты. Он хотел найти то, что Паскаль называл «абсолютной истиной». Существует ли она или Паскаль просто плутал во мраке заблуждения?
Два первых года Нагаи занимался исключительно учебой, лабораторной работой, вскрытием животных, а потом вскрытием трупов. На третий же год он начал сопровождать докторов в больничных отделениях и осматривать пациентов. Он заметил, как холодность некоторых врачей уязвляет и даже деморализует пациентов, и понял, что смерть матери сделала его более чутким. Нагаи продолжал играть в баскетбол, иногда поднимался на горы и по-прежнему любил выпить с друзьями. Но теперь он стал лучше понимать, о чем писали поэты, в частности поэт XVII века Басё: чтобы увидеть истинную красоту, необязательно отправляться далеко; красота вокруг тебя. Он начал понимать то, что мастера дзен называли «таковостью», и стал видеть ее в чашке дешевого зеленого чая, в самом обычном садовом цветке, в крике ржанки на пустынном пляже. Но сердце его не знало покоя. В книге, написанной спустя пятнадцать лет, он так описал этот период своей жизни:
«Пять лет меня тревожил внутренний голос, который я слышал и во сне, и днем: “В чем смысл нашей жизни?” Пытаясь постичь смысл собственной жизни, я читал жизнеописания самых разных людей, но чем больше читал, тем сложнее становился вопрос. Конечно же, так и должно было быть: я изучал жизнь других, а не свою. Моя жизнь – это не их жизнь. Жизнь каждого из нас уникальна, как уникален и ее смысл.
Наверное, вы помните изысканное кружево, которое плели мастерицы до того, как фабричные станки сделали женскую одежду дешевой и однообразной. Мастерицы делали сложнейшее кружево из одной нитки. Мне это казалось непостижимой тайной, но для хорошей мастерицы рисунок и процесс плетения были довольно простыми. Наша жизнь подобна кружеву – другим людям она кажется невероятно сложной и непонятной. Очень важно помнить, что твоя жизнь должна иметь смысл только для тебя.
Тогда я этого не понимал и судорожно принялся читать книги философов. Чем больше я их читал, тем сложнее становился вопрос смысла жизни. Конечно, теперь я понимаю, что некоторые философы писали на потребу публики, которую простота и естественность могли раздражать! Честный искатель истины оказывается сбит с толку нечестными словоплетами. Я честно старался следовать деморализующим указаниям множества современных философов, которые в конце концов заявляли, что жизнь непостижима. И все же, чем больше я размышлял об этом, тем отчетливее понимал, что рождение, жизнь и смерть могут и должны быть совершенно понятны».