Город Гуляйполяна был настоящей деревней – с утками в лужах, с курами, коровами и прочим животным миром.
Ничего у нас не получилось: в одних магазинах кредитки не брали, в других требовали пин-код. Мы устали, и уже казалось, что не было никакой бонаквы с булкой. Дико хотелось пить: солнце жарило прямо по-африкански, и мы стали липкими, как противомушиные ленты.
– Фу! – Лянка с отвращением стерла гроздь мошек с руки. – Какие будут идеи, Кошмарик?
– Не знаю… Просить придется.
– Милостыню?!
– А что?
– Ага. «Люди добрые, извините, что обращаюсь к вам… сами мы не местные…» – заголосила Лянка.
На нее оглянулись, и она умолкла.
– Тогда давай заработаем, – сказал я.
– Давай… а как?
– Ну… я пойду, поспрашиваю, может, кому машину помыть…
– Погоди, – Лянка сверкнула глазами. – У меня есть идея получше. Давай найдем какой-нибудь кабак…
В «Роковую женщину» мы решили не ходить, чтобы не встретить Баклана. Чуть дальше по трассе расположились «Алые паруса».
– О. И название как-то поприличней, и людей тут побольше, смотри, – сказала Лянка.
Она выбрала место у входа, в тени. Перед ней мы поставили рваный пакет, найденный в урне (других вариантов не было). Чтобы он не улетал, в него положили булыжник. Я пристроился тут же, на скамейке.
– Ты будешь мое секьюрити, – сказала Лянка.
Она заняла рабочее место, прокашлялась и запела песню из «Титаника».
Я даже обалдел, как круто у нее получалось без всяких микрофонов, фанеры и тэ дэ – лучше, чем в кино, честное слово.
Народ заинтересовался, заоглядывался, некоторые даже остановились послушать, но денег никто не кидал. Лянка старалась изо всех сил: выводила рулады на полный голос, со всякими прибамбасами и «вэу-вэу», которые звучали совсем как настоящие. Я и не думал, что она такой талантище.
Вокруг скопилась порядочная толпа, и у многих отвисли челюсти, я видел. Но раскошеливаться все равно никто не собирался.
Тут я заметил в пыли мелкую купюру. Фигня с хреном, стыдно подбирать, но еще одна такая – и набралось бы на поллитра воды. Поэтому я все-таки поднял ее, подошел к Лянке и кинул в ее кулек – просто потому, что грязная, неохота карманы пачкать.
И тут, как по волшебству, все стали подходить к ней и кидать деньги. Знака они ждали, что ли? Или стормозили, что это не просто так, а человек заработать хочет?..
Лянка воодушевилась, и оттопыренные ушки ее стали малиновыми, и нос тоже покраснел, и лысина… или она на солнце обгорела? Песни из нее лились рекой: и из «Титаника», и потом та, которую Тина Тернер пела (забыл название), и потом отечественное – «Любовь, похожая на сон», и «Прекрасное далеко», и «Червона рута», и даже «Голубой вагон»…
Денег накидали полный пакет, и они оттуда уже начали вываливаться. Я собрал выручку себе в карман, и он раздулся, будто там был целый миллион.
Потом из «Парусов» вышли какие-то важные мужики и подошли к Лянке.
«Ну все, – подумал я. – Сейчас надо будет бежать очень быстро…»
Но мужики не кричали, и вообще – вели себя очень культурно. А Лянка сначала испугалась, потом удивилась (брови заползли на самую макушку), а потом раскраснелась так, что стала совсем красноголовой, как дятел.
– Чего они хотели? – подошел к ней я, когда важные мужики ушли.
– Прикинь, предложили выступить у них в «Алых парусах», – зашептала Лянка. – Сказали, платить будут долларами. А я сказала, что долларами не надо, можно отечественной валютой…
– И в чем ты будешь выступать?
– Ну, не знаю. Дадут, наверно, переодеться, помыться…
Почему-то мне это не нравилось, хотя новость была, конечно, просто вау. У нас уже набралось налички на целых два дня жратвы, а если еще в кабаке разживемся – хватит и на одежду, и на дорогу… «Ты просто завидуешь, – сказал мне кто-то внутренний, и пришлось с ним согласиться. – Сиди и молчи уже, раз ничего не умеешь такого…»
А Лянка все пела и пела. Она уже слегка охрипла, но купюры продолжали бросать, хоть и меньше, и она снова и снова заводила те же песни по второму и третьему кругу.
И тут к ней подошли двое пацанов.
Я только посмотрел на них – и сразу все понял:
– Лянка, беги!..
Она метнулась к кульку с выручкой, но не успела – один схватил ее за руку.
Народ, бросавший купюры, тут же рассосался, будто никого и не было. Пацаны что-то бухтели – я не слышал, что именно, слышал только интонации, знакомые до блевотины.
– Так, отошли от нее быстро!..
Я несся на них стремительно, как поезд, и матюкался по-черному, даже Лянка удивилась, наверно. Внутри у меня опять грюкали замороженные пельмени.
Пацаны были здоровые, лет по двадцать, и каждый выше меня. Поэтому я сразу, как подбежал, дал ногой по яйцам тому, который держал Лянку. Он заорал и выпустил ее, но меня схватил другой. Пельмени подступили к горлу… но через секунду орал и тот, потому что Лянка врезала ему туда же.
– Бежим! – она вцепилась в мою руку, и мы понеслись, как гепарды по саванне.
Пацаны какое-то время гнались за нами, потом отстали.
Пробежав пару кварталов, мы рухнули в траву.
– Кулек! С деньгами!.. – выдохнула Лянка.
– Ладно. Все равно основная часть в сейфе.
Я похлопал по оттопыренному карману.
Мы пересчитали Лянкин гонорар. Оказалось вдвое меньше, чем я думал, но все равно прилично.
– С голоду не помрем. А вечером, в восемь тридцать… – мечтательно протянула Лянка.
Мы пошли в магазин. На этот раз брали мало и все самое дешевое, чтобы экономить. Оказалось, что за треть Лянкиного заработка можно налопаться и напиться так, что в глазах темно.
– Вздремнуть бы, – мурлыкала Лянка, повиснув у меня на руке. Я уложил ее в тенечке, а сам сидел на стреме, чтобы не украли гонорар. Дико хотелось спать, но я говорил себе: «Она поработала, поработай теперь и ты», – и терпел.