Вестибюль в доме Стеф напоминает домик Санта-Клауса. Четыре рождественские ели, каждая высотой в двенадцать футов. Повсюду отчаянно мигают крошечные лампочки. На полу громоздятся блестящие коробки, все в золотой фольге и серебряных лентах.
Ненавижу эту предпраздничную суету. Бешеный восторг, нарастающий с каждым днем – Рождество все ближе и ближе! Всеобщая эйфория от обратного отсчета до худшего дня в моей жизни. Если бы я все еще перекусывала сладостями, купила бы себе шоколадный адвент-календарь и съела его одним махом.
– Она готова принять вас, мисс Колберт. Поднимайтесь в пентхаус, – говорит мне портье в шапочке Санта-Клауса.
Он широко улыбается. Держу пари, в праздники Стеф дает хорошие чаевые. Стеф умная, она знает, кого привлечь на свою сторону.
Я оглядываюсь.
– Где лестница?
Улыбка исчезает с его лица.
– Здесь двадцать два этажа, мэм.
– Понятно. Где лестница?
Он качает головой. На его бейджике написано Расти.
– Чтобы попасть в пентхаус, вам придется воспользоваться лифтом. По-другому никак.
Господи.
– Я слышу, Расти, – напираю я, – но мне бы лучше…
Он тянется к телефону.
– Могу попросить ее спуститься…
– Нет! – Нельзя допустить, чтобы что-то пошло не так. – Все хорошо, все хорошо. – Я говорю это скорее себе, чем Расти. Это меньшее из зол, Чарли. – Все хорошо, – повторяю я, делая шаг назад. – Спасибо.
Парень-лифтер приглашает меня в открытый лифт и нажимает кнопку «Пентхаус». Потом он выходит, на прощание приподнимая шапочку Санта-Клауса, и двери закрываются, прежде чем меня охватывает паника. Лифт трогается – свободной рукой я хватаюсь за золотой поручень, ладони у меня уже вспотели, – и маленькая стрелка начинает ползти вместе с лифтом: 1, 2, 3, 4…
Я не хочу этого делать.
Я так зла из-за того, что мне приходится это делать.
6, 7, 8, 9…
На самом деле еще не поздно. Стеф еще может спастись. Ей надо только сказать: «Все отменяется». Тогда я уберу подставку для торта. Готова даже вырвать маффин у нее из рук. «Ох, какая же я дура, – сказала бы я, – прости, я готовила по семейному рецепту и совсем забыла про…»
Но даже когда я представляю это, в голове проносится: Стеф ничего не отменит.
Сегодня все будет по-другому. У меня есть умысел. В прошлый раз было не так. В прошлый раз я была глупой девчонкой, маленьким беспокойным ураганчиком, что носился туда-сюда, пока наконец не оказался в комнате, из которой нет выхода.
В ту ночь ты могла убежать, – напоминаю я себе. Я уже не глупая девчонка. Ты сама решила убить их.
Золотая стрелка скользит вправо: 12, 13, 14, 15…
Я смотрю на подставку для торта. Ты и Стеф решила убить. Почему-то в моей голове у этой фразы уже не настоящее время, а прошедшее.
19, 20, 21, 22.
Двери лифта открываются, и я оказываюсь в апартаментах Стеф. Апартаменты – не то слово. Это самый настоящий дворец, изысканный и элегантный, в ее стиле: столы из оникса, кремовые ковры, кроваво-красные и бирюзовые абстракции на стенах. И в центре всего этого восседает Стеф в белой накрахмаленной рубашке и джинсах.
– Чарли. – Жестом она приглашает меня сесть рядом с ней на диван. На ее спокойном лице нет косметики, и я понимаю, что это манипуляция. Ведь я тоже хотела вызвать у Гуннара жалость, размазывая тушь под глазами. – Большое спасибо за то, что пришла.
Пока я устанавливаю подставку для торта на кофейный столик, она кладет себе на колени подушку. В ее движениях чувствуется наигранная беззащитность, будто она уже знает, зачем я здесь, и надеется, что я передумаю. Но это невозможно, если только Стеф сама не хочет умереть.
– Спасибо, что пригласила, – машинально говорю я. – Я испекла маффины.
– Так мило с твоей стороны.
Стеф говорит со мной нежно, примерно так же она разговаривает на своем шоу с детьми и жертвами преступлений. Она пытается обмануть тебя, – напоминаю я себе. Стеф ничего не делает просто так.
Но зачем ей меня обманывать? У нее на руках все козыри. Теперь она это знает. Она знает, что я убила их, а затем соврала. Она знает – должна знать, – что я в ужасе от шумихи, которую она подняла. Ведь когда ажиотаж спадет, правда выйдет наружу.
Ее доброжелательность сбивает меня с толку.
Стеф хочет сбить меня с толку.
– Знаешь, она это заслужила, – мягко говорит Стеф.
Она что, мне сочувствует?
– Да, – отвечаю я. – А вот Ди нет.
Стеф кивает в знак согласия, и я продолжаю:
– Я мало что помнила о той ночи. До недавнего времени. – Не понимаю, зачем я оправдываюсь перед ней. Но почему-то мне важно, чтобы единственный человек, который знает правду, знал ее полностью. – Я хожу к психотерапевту, она заставила меня… – Я перевожу дыхание. – Ну нет, не заставила. Мне… самой захотелось вспомнить.
Из-за тебя.
Она снова кивает, на этот раз с интересом.
– Ты в самом деле ничего не помнила?
Говорить правду так легко. Испытываешь большое облегчение.
– Знаешь, это даже забавно. Я ведь подозревала. Вот почему я солгала полиции. Солгала почти… машинально. Но та ночь как черная дыра. Так мы с моим психотерапевтом называем провалы в памяти. Помню только, она, она… – я запинаюсь. – …ударила их ножом, а я опустилась на пол. Помню это чувство. Отчаяние. Вот и все. Очнулась и увидела тебя.
– Да.
В ее взгляде нет осуждения, и на секунду, впервые за все время нашего знакомства, она мне почти нравится.
Осторожнее, Чарли. Именно этого она и хочет.
– Почему фильм? – Я пытаюсь поддержать разговор, но, честно говоря, мне в самом деле интересно. – Прошло столько времени. Деньги тебе не нужны. Я подумала, может, ты хочешь смягчить свой образ перед зрителями…
Стеф фыркает, и в этот момент я вижу ее настоящее лицо.
– Смягчить мой образ? Чарли, я одна из двух женщин-ведущих в прайм-тайм. Мне надо быть в два раза жестче, чем кому бы то ни было. Одна слезинка в прямом эфире – и моей карьере конец. Черт возьми, ну пораскинь мозгами.
Она что, специально подталкивает меня к этому?
– Весной до меня дошли слухи, – говорит она, снова надевая маску сочувствия. – Тогда-то у меня и появилась эта идея. Насчет фильма. Это было верное решение, – говорит она, прежде чем я успеваю вставить хоть слово. – Пусть даже оказалось, что слухи были о нем. Не о нас. В конце концов, никто не делал из этого тайну. Разоблачители, как они себя называют, не стали ходить вокруг да около. Все, конечно, твердят о том, что не могут больше молчать. Только не сейчас, когда он баллотируется в губернаторы.
Я, конечно, знала, что он баллотируется на пост губернатора. Я много лет следила за его карьерой. Проект «Руки прочь от оружия», кампания «Защити жизнь». Каждый раз, когда я слышу его имя, все внутри меня сжимается.
– Значит, он… подкупил людей, участвовавших в расследовании?
– Подкупил. Запугал. Какая разница. – Она пожимает плечами. – Если подумать, они неплохо поработали. Прошло столько лет, а все до сих пор списывают это на нервный срыв. Как будто никто не замечал ее странностей. Как будто, – в глазах Стеф мелькает боль, – ее нельзя было остановить. А ее можно было остановить, понимаешь.
– Понимаю.
– Что ж, ладно. – Стеф резко откидывает волосы назад. И вот опять: сначала она пытается казаться слабой, а потом один жест, и я снова вижу ее настоящую. – Даже если ты ничего не помнила, я, конечно же, помнила все. – На слове если она слегка морщится. – Я знала, что статья в «Таймс» – точнее, теперь уже статья в «Кроникл» – перевернет ситуацию с ног на голову. Потому что та красивая сказка о девочке, у которой однажды утром внутри что-то сломалось, на самом деле врала им. Узнав об этом, люди подумают: «Так, что еще нам тут наплели?»
Я с трудом понимаю ее логику.
– Ну да.
– Ты знаешь, сколько я веду это шоу? – Вот теперь она окончательно отказывается от игры в белую и пушистую. – Пять лет, Чарли. Я знаю это телевизионное дерьмо изнутри. Если ты не расскажешь свою версию событий, кто-нибудь другой обязательно расскажет свою, вывернет правду в свою сторону. Ты, я, другие причастные, в чужой версии все мы стали бы лишь случайными жертвами. – Она фыркает. – И я, черт возьми, не могла этого допустить.
Стеф хочет защитить меня? Меня и остальных? Я пытаюсь осмыслить ее слова, но у меня не очень-то получается.
– А… фильм?
– Ну не снимать же документалку? – Она смотрит на меня как на дуру. – Прикол художественных фильмов в том, что в титры можно запросто влепить «основано на реальных событиях». Но зрители будут уверены, что именно так все и было. Бац. Больше никаких вопросов. Особенно если фильм продвигают люди, которые там были.
Она самодовольно смотрит на меня, как бы говоря: Видишь?
– Ну да, – говорю я. – Да. То есть, конечно, и не поспоришь. – Она ведет себя так, будто мы с ней сообщники, будто мы на одной стороне, и на секунду я задумываюсь: а вдруг все это еще может закончиться хеппи-эндом? – Но ведь ты не знаешь наверняка. Не знаешь, хочет ли кто-нибудь… присвоить нашу историю. – Мне даже трудно себе такое вообразить. – Может, все уляжется. Как раньше. И мы просто… вернемся к нормальной жизни.
– Не будь наивной.
Я меняю тактику.
– Твой план вполне хорош. – Доброму слову – добрый ответ. Так говорит моя мама. – Просто… Моя семья уже столько пережила. – Стану ли я разыгрывать эту карту? Да, черт возьми. – Мой брат Адам умер еще совсем малышом. А британская пресса…
– Моя семья, – перебивает Стеф, – тоже многое пережила, Чарли.
– Да. Конечно. Просто… – Придумай что-нибудь, срочно придумай что-нибудь. – А что, если ты… выкинешь меня из сценария? Ты же сказала, что фильм будет основан не только на реальных событиях…
Стеф отрицательно качает головой.
– Не выйдет. Люди хотят знать о тебе, детка. – При слове детка я вздрагиваю. – Меня спрашивают о Шарлотте Колберт во всех интервью. Ты никогда не высказывалась насчет той ночи, ты шикарно выглядишь. – Она показывает на мое лицо. – Ты вот-вот станешь женой богатого наследника. Господи, ты редактор модного журнала. Если бы ты хотела залечь на дно, могла бы устроиться в страховую. – Она слегка улыбается. – Выйти замуж за бармена, я не знаю.
Я украдкой бросаю взгляд на маффины, которые лежат на мраморном кофейном столике. Вот бы придумать, как переубедить ее, вот бы…
– А что, если я пойду в полицию? – вдруг говорю я. – Расскажу им правду?
На самом деле я ни за что не пойду в полицию. Мои родители уже не молоды, они слишком много страдали. Это убьет их, и что тогда будет с Фелисити?
– Полиция тебе не поверит, – говорит Стеф. Ее зеленые глаза впиваются в меня. – После всей твоей лжи? Я предлагаю тебе выход, Чарли. Неужели ты этого не понимаешь?
– Да, но…
– Не думаю, – продолжает она, ее голос звенит как сталь, – что ты захочешь перейти мне дорогу. – Она кивает на маффины. – Я и не знала, что ты печешь.
Стеф снова само дружелюбие.
Я поднимаю стеклянную крышку с подставки для торта и беру маффин. Я ни к чему ее не принуждаю, – говорю я себе. – Просто ем. Немного откусываю. С трудом проглатываю рассыпчатый кусочек.
– Мне пора, – говорю я.
Я не делаю ничего такого. Просто оставляю ей маффины.
– А я ведь серьезно, – внезапно говорит Стеф. – Насчет полиции.
– Понимаю. – Я встаю. – Я к ним не пойду.
Это правда.
– Хорошо. Отлично. – Она тоже встает. – И еще кое-что. Я оставлю Триппа в покое. Если хочешь. Он не очень-то мне нужен.
Я не врубаюсь.
– О чем ты?
Она искоса смотрит на меня. Ну ты и дура.
– О его издательстве. Я хотела заключить контракт на книгу. Чтобы она вышла вместе с фильмом. Чтобы моя версия точно стала главной, понимаешь? Ему понравилось мое предложение, мы договорились пообедать в четверг…
– Ясно.
Мне нужно срочно бежать отсюда.
– Но я могу отменить встречу, – великодушно говорит она. – Я же сказала. Трипп не очень-то мне нужен. В конце концов, он твой жених.
До меня вдруг доходит: она пытается раскурить со мной трубку мира.
– Отлично, – отвечаю я. – Спасибо.
– Это «Тиффани»?
– Что?
Она берет в руки изящную стеклянную крышку. Рассматривает ее.
– Подставка. Она от «Тиффани»? Красивая.
– Ой… М-м-м… – Я забираю у нее крышку и пытаюсь найти бренд. – Я… не знаю. Это подарок. На помолвку…
Дальше начинается нечто необъяснимое.
В голове вдруг проносится что-то вроде предчувствия. Точнее, даже не предчувствие, а воспоминание. Бокал с шампанским выскальзывает у меня из рук и разбивается вдребезги. На свадебном платье проступают капли крови. Я выхожу из тела и смотрю на то, как это происходит снова.
Крышка выскальзывает у меня из рук.
Ударяется о мраморный столик.
Разлетается на мелкие осколки.
– Черт! – кричит Стеф, а я уже тянусь за самым большим осколком, он толще и острее того, что был в Нантакете, я беру его и сжимаю в ладони…
– Какого хрена!
Стеф делает шаг назад, прижимая руки к груди.
Она думает, я хочу ей навредить.
За этим я и пришла.
Я разжимаю ноющую от боли руку, багровый осколок падает на столик. Струйка крови быстро стекает по моему запястью, на мраморе появляются красные пятна. Кексы разлетелись во все стороны, я пришла убить Стеф, а убила маффины – я бы посмеялась над этим, да только мне не до смеха, – часть из них лежит на полу, часть – на столике. Они все в осколках, на некоторых виднеется кровь.
Теперь она точно не станет их есть.
Будто гора с плеч свалилась. Больше никакой скованности, только облегчение. Я была неправа. Я не убийца. Как и говорила Лив. Не верю, что ты можешь кому-нибудь навредить.
Но ведь… я уже убивала.
– Чарли, твоя рука!
Стеф берет мою руку – черт, как больно, – и рассматривает порез, теперь она обращается со мной почти нежно, зная, что я не буду причинять ей вред, что я сейчас просто не в себе, она говорит что-то про швы, про больницу…
Кровь капает на ее белую шелковую рубашку, но она не обращает на это внимания.
Кейт.
Кейт была в белом. В белой шелковой блузке. Слегка мятой, без рукавов, поверх нее черный кардиган. Кровь быстро расплывалась. Я не помню выражение ее лица, не помню, кричала ли она, говорила ли что-нибудь. Помню только кровь, то, как она окрашивала шелк ее блузки и продолжала расплываться.
Стеф все еще продолжает говорить, держа меня за руку. Она смотрит на меня снизу вверх, ее зеленые глаза так похожи на глаза Кейт.
Я бегу прочь.