СЕЙЧАС

«ДЕДЛАЙН»: СТЕФАНИ АНДЕРСОН НАЗНАЧЕНА ИСПОЛНИТЕЛЬНЫМ ПРОДЮСЕРОМ ФИЛЬМА О БАГРОВОМ РОЖДЕСТВЕ

15 ноября. Компания Стефани Андерсон «С. Андерсон медиа» совместно со студией «Спайр» экранизирует бестселлер «Нью-Йорк таймс» «Падение» – книгу Аарона Каца о трагедии в Школе журналистики Университета Кэрролла. На главные роли утверждены Алисия Флинн и Кэмерон Толедо, а сценаристом станет сам Кац. Андерсон, чья сестра Кэтрин первой подверглась нападению, займет место исполнительного продюсера вместе с ветераном «Спайр» Ли Харрисом.

Над леденящей кровь историей о магистрах, ставших жертвами нападения в канун Рождества, Кац работал два года. Для своей дебютной книги он взял более сотни интервью, опросил почти всех однокурсников убийцы. Среди студентов, с которыми беседовал Кац, была сама Андерсон. В то время она училась в Кэрролле и стала первой, кто оказался на месте преступления.

«Я счастлива работать с Аароном над этим важным проектом, – заявила Андерсон. – Аарон всегда относился к нашей трагедии с должным уважением и тактом, и я знаю, он будет придерживаться тех же ценностей при работе над фильмом. Для всех нас важно внести ясность».

Создатели фильма также планируют использовать материал из статьи «Год, которого не было», написанной бывшим студентом Кэрролла и лауреатом премии Вайнхарта Гуннаром Корхоненом. Представитель Школы журналистики Университета Кэрролла от комментариев отказался.

Первый звонок застал меня в душе.

С тех пор как мы с Нур стали вспоминать Кэрролл, я хожу в душ два раза в день, утром и вечером. Еще немного – и Трипп заметит. Я встаю под обжигающе горячую воду и принимаюсь за свой ежедневный ритуал: тщательно брею ноги, даже если волосы еще не отросли, намыливаю голову медленными круговыми движениями, тру кожу мочалкой, пока она не покраснеет. После того, как это случилось, я часто садилась на пол в душе, обхватывала колени руками и пыталась спокойно дышать, но теперь я взрослая, поэтому просто моюсь так, что аж кожа скрипит.

Наша с Триппом ванная – улучшенная версия ванной, которую я делила с тремя девчонками в квартире в Уильямсберге (здесь мне хватает напора, чтобы промыть волосы). Там не проходило и десяти минут, как кто-нибудь начинал стучать в дверь, вежливо, но настойчиво интересуясь, скоро ли я выйду. Теперь я могу провести в тишине целый час – только я и шум воды. Мне не хочется, чтобы Трипп или кто-то еще стучался ко мне, но я как будто чего-то жду, сама не знаю чего.

Я в мельчайших деталях помню, как принимала душ в ту самую ночь. Мне пришлось долго сидеть в запачканной одежде, и даже после того, как они забрали ее и упаковали в пакет, я все так же сидела там с пятнами крови на шее и руках, только теперь уже в больничном халате. Облегчение наступило от того самого душа, я смотрела, как кровь стекает мне под ноги и исчезает в сливе. Я почти не помню тот день и весь последующий месяц, но я помню чувство невероятного облегчения от того душа, как будто я смыла с себя то, что произошло, и вышла чистой, благоухающей и обновленной.

Когда раздается этот звонок, примерно через час после анонса в «Дедлайн» – он вышел в среду утром, как и сказала Джуд, – я сижу в душе по-турецки, подставив лицо под струи воды.

– Детка? – зовет меня Трипп, и я хватаю бритву, чтобы мои страдания могли сойти за бритье ног.

Но он не заходит ко мне, поэтому я выключаю воду и кричу:

– Что?

– Тебя к телефону. Городскому.

Городскому? Мне никогда не звонят на городской. У кого вообще есть номер моего городского? У мамы и папы, с ужасом вспоминаю я. Если что-то случилось и родители не дозвонились на мобильный, они могут позвонить на городской.

Я бросаю бритву и выбегаю из ванной, на ходу хватая полотенце. Мои ноги скользят по паркету.

– Да? Алло?

У меня перехватывает дыхание.

– Алло, это Шарлотта Колберт?

Голос звучит очень официально.

Больница? Полицейский участок?

– Да, да, это я.

– Это Рене Кампо из «Вэнити Фэйр». – Она не дает мне опомниться и продолжает тараторить. – Я звоню, потому что мне поручили написать о вас в связи с выходом фильма…

– Что?

– Это не очередной вброс, – быстро говорит она. – Я таким не занимаюсь. Мы хотим напомнить о вас читателям. Понимаю, вы имеете право на частную жизнь, но все-таки вы публичная персона, и когда люди поймут, что главный редактор журнала «Кей» и девушка, засветившаяся в новостях, – это один и тот же…

– Я не публичная персона! – Господи, да я редактор! – Как вы вообще узнали этот номер?

– Шарлотта, мы можем всех опередить. Я помогу вам. – Я слышу в ее голосе нездоровый азарт. Мне становится не по себе. – Мы устроим фотосессию. Стильные черно-белые фотографии, как на ваших обложках. Все будут вам сочувствовать…

– Сочувствовать? – Статья в «Дедлайне» вышла всего час назад, а я уже стала той, кому нужно сочувствовать? – Не звоните сюда больше. И забудьте о нашем разговоре. – Тяжело дыша, я швыряю трубку.

Это не должно повториться. Я знаю, я могу это остановить. Мне просто нужно больше времени. Поговорить со Стеф, с юристами, с родителями…

Родители.

Слава богу, они вряд ли увидят статью в «Дедлайне». Мои мама и папа никогда не были особыми поклонниками Всемирной паутины, а после того, как они «залезли в интернет» и прочитали, что люди говорят об их дочери, их равнодушие сменилось презрением.

Но что, если Рене из «Вэнити Фэйр» позвонит и им?

Я хватаю телефон и набираю номер, который знаю наизусть. Представляю себе треньканье, разносящееся по кухне моих родителей, представляю, как папа вытирает руки о свой любимый фартук, поднимает трубку и кричит: «Милая, я подойду!»

– Алло-о?

Но это не папа. Это Фелисити.

– Привет, ангелочек. Это всего лишь я.

Я пытаюсь говорить спокойно. Мы с родителями используем одни и те же слова в разговоре с Фелисити: мой ангелочек, милая, моя дорогая. У нас троих общая цель: показать Фелисити, что мы любим ее так же сильно, как она любит нас.

– Привет, Чарли! – радостно отвечает она. – Что ты делаешь?

Я глубоко, очень глубоко вдыхаю. Для Фелисити я все та же добрая старшая сестра с наивными глазами, которая девять лет назад села на самолет, летевший в Америку. Несмотря на то, как я изменилась – теперь у меня улыбка как из рекламы зубной пасты, нос, который больше не похож на папин, светлые волосы, – Фелисити помнит лишь девчонку, которую она обняла на прощание в Хитроу. Я не хочу, чтобы это менялось.

– Только что вышла из душа. Из голубой ванной. – Я всегда стараюсь, чтобы она могла получше представить себе пространство вокруг меня. – А ты что делаешь?

– Рисую, – говорит она. – Пять спит у меня в ногах.

Я как будто вижу их: Пять лежит у ее ног, его длинные поседевшие уши щекочут ее босые пальцы.

– Можно мне поговорить с мамой? – спрашиваю я как можно спокойнее.

– Ты обычно звонишь вечером, – напоминает она мне. Затем я слышу: «Ма-ам! Чарли звонит!»

Мама берет трубку.

– Привет, любимая. Все в порядке? Обычно ты звонишь позже… Фел, милая, не трогай голову.

– Опять голова? – Это одна из вредных привычек моей сестры, она постоянно расчесывает кожу на голове. Я вдруг отчетливо понимаю: нельзя, чтобы все это коснулось ее. – Мам, вам никто не звонил? Насчет меня?

– Эм-м, да вроде нет. – Ее голос звучит рассеянно. – Ты имеешь в виду друзей?

– Нет, не друзей. Журналистов.

– Журналистов?

Ее тон меняется. Я знаю, она вспоминает неприятный случай, когда журналисты нагло постучались в дом с вопросами о ее старшей дочери, той самой, что попала в ужасную историю в Америке. Так продолжалось несколько недель, пока наконец мама с папой не поставили на лужайке перед домом знак с надписью «Частная собственность. Не беспокоить». Соседи до сих пор обсуждают это.

После небольшой паузы она спрашивает:

– Чарли, что-то случилось?

Когда мне было пять или шесть, я была уверена, что моя мама умирает. Я видела, что с ней что-то не так: иногда она замирала, хваталась руками за сердце и тихонько охала. Это могло случиться из-за чего угодно: из-за позиции в меню «Макдоналдс», понравившегося мне мультфильма, нового слова, которое я выучила. Если в этот момент папа был рядом, он обнимал ее так, словно тоже знал, что она умирает. Наконец я спросила маму, нет ли у нее рака (как у мамы моей подруги Аннабель). Она заплакала и рассказала мне об Адаме, какой он был милый и славный, а теперь он стал моим ангелом-хранителем, но я подумала только об одном: вот почему я никогда не смогу сделать тебя по-настоящему счастливой.

Жизнь изменилась к лучшему, когда родилась Фелисити. Как будто выглянуло солнце. Но мамина рана так и не зажила. Когда она смеется, в ее глазах пустота. Во всех ее движениях чувствуется усталость. Еще до того, как я узнала об Адаме, я всячески оберегала ее, как будто она в любую секунду могла разбиться.

Я не могу рассказать маме о фильме. Если только не остановлю это.

– Нет, ничего не случилось. Там… там по работе. Как было с профайлом в «Форбс». – Тогда моим родителям тоже позвонил журналист, но в тот раз они общались по видеосвязи, ели сконы и вспоминали, какие сказки я писала о своих мягких игрушках, когда мне было пять. – Ты же скажешь мне, если они позвонят?

– Конечно, моя дорогая. – Ее голос снова становится спокойным. Мама может целый день рассказывать о моей работе, о том, как я в девять лет начала поправлять ее речь, как я подделывала библиотечные карточки, чтобы брать больше книг. – Ты только предупреждай нас, ладно? Я скажу папе.

– Спасибо, мам. Люблю тебя.

– А я тебя больше, милая.

Возможно, Рене напишет о моей работе. Что нового можно сказать о тех убийствах?

Много, если Рене набросает план событий той ночи или посмотрит протоколы моих допросов и поймет, что что-то здесь не так.

– Детка? – Трипп выскакивает на меня, как черт из табакерки. – Мама пришла. – Он забирает у меня полотенце, мокрые волосы облепили мой лоб. – Я пока… приготовлю ей кофе. Не торопись.

Твою мать. Я совсем забыла, зачем пошла в душ.

Мы с Джуд едем выбирать свадебное платье.

Через три часа я уже в Нантакете, сижу с бокалом шампанского в трясущихся руках и якобы думаю о том, какая я невеста: невеста с лифом в виде сердечка, невеста в пышном платье принцессы, невеста в платье-футляре из тюля.

Я невеста, которая напивается на примерках.

– Думаю, грудь должна быть закрыта, – говорит Джуд продавщице. – Вопрос в том насколько.

Прозвучит довольно глупо, но я думала, что уж Джуд-то меня поймет.

– Мне уже начали звонить журналисты, – тихо сказала я, как только поняла, что Трипп нас не слышит. (Разумеется, я расскажу ему об этом. Мне просто нужно больше времени.) – Может быть, мы сегодня никуда…

Джуд перебила меня.

– До свадьбы осталось десять месяцев. Откровенно говоря, я думала, ты будешь рада отвлечься, Шарлотта. К тому же ты так сильно хочешь воспользоваться услугами, которые доступны тебе только благодаря нашей семье…

Гейм, сет, матч. Я знала, что так будет. Она знала, что так будет.

– Пойду оденусь, – сказала я.

К обеду я, Джуд и Синтия, свадебный распорядитель, нанятая моей будущей свекровью, уже были в Нантакете. Как только я решу, какой именно невестой мне надлежит быть, я смогу ходить на примерки в Нью-Йорке, но этот бутик обслуживал четыре поколения невест Гудмен-Уэстов. Я в курсе, потому что Джуд весь полет твердила об этом. Жизненное кредо Гудмен-Уэстов гласит: если вести себя как подобает, все тревоги и волнения обязательно исчезнут. Джуд, вероятно, думает, что очень помогает мне своими поездками в другой штат ради лифов ручной работы и шампанского.

– Вам будет из чего выбрать, мисс Колберт. – Говоря это, продавщица ловко наполняет мой бокал. – Начнем?

Она указывает на примерочную.

– Ага, спасибо, – холодно говорю я.

Последние несколько лет всякий раз, когда я чувствую себя не в своей тарелке, я становлюсь самой суровой версией «меня-редактора». Я не замечаю, как это происходит, пока люди не начинают вести себя так же. Продавщица кивает и торопливо уходит.

– Ждем вас тут! – кричит Синтия.

Они с Джуд сидят в мягких креслах напротив подиума, потягивая шампанское.

– Хорошо, – бормочу я тоном избалованного ребенка и задергиваю занавеску.

Многие женщины умерли бы за это. Я знаю. Но я ненавижу всю эту хрень. Вся эта суета и беготня, примерки и дегустации, электронные письма Синтии об оформлении, закусках, операторах. Я пыталась перейти в скрытую копию, но они с Джуд продолжают добавлять меня в основную рассылку. Я повторяла им миллион раз: Мне. Все. Равно. Орхидеи, тюльпаны, ризотто, суфле – мне все равно. Я попыталась пошутить: «Просто скажите мне, во сколько начало!» – ведь мужчинам такое всегда сходит с рук. Но, видимо, это мой долг – тратить впустую свое время и силы.

Все это похоже на мучительный обратный отсчет. Не до самого брака, брак меня не пугает. Но мне становится не по себе при одной мысли о людях, которые пялятся на меня, шушукаются, фотографируют, сидя на корточках. То, что Трипп сделал мне предложение и втянул меня в очередной цирк, кажется каким-то предательством, хотя я знаю, что он и подумать о таком не мог, знаю, что проблема только во мне.

А Кейт бы понравилось. Эта мысль приходит мне в голову прежде, чем я успеваю ее отогнать.

Кейт ворвалась бы в самую гущу событий и взяла все на себя. Она защитила бы меня от язвительности Джуд и отвечала на звонки Синтии. Кейт выбрала бы мне свадебное платье, расположила к себе продавщицу, и уже к вечеру мы сидели бы в самолете. (Самолет ей понравился бы больше всего.)

Платье. Нужно сосредоточиться на платье. Только на каком? Какое там должно быть первым?

Шампанское ударяет мне в голову, у меня почти начинается истерика оттого, что я как будто заперта в тюрьме из тюля, кружев и атласа.

Я неуверенно беру одно из платьев и снимаю его с вешалки. Оно самое простое из четырех: длинное платье-футляр цвета слоновой кости, сильно приталенное. В таком можно было бы пойти и на обычную вечеринку, если бы не кружева и длинная юбка. Я очень аккуратно влезаю в платье и застегиваю его.

– Ну и как у нас дела? – щебечет продавщица.

Ну давай, Чарли. Я выхожу из примерочной на небольшой подиум, окруженный зеркалами. Выгляжу строго, утонченно. Не совсем как невеста, да и платье меня немного старит, но сойдет. Продавщица колдует со спинкой, воркуя о том, как великолепно я выгляжу, с каждым новым зажимом лиф все сильнее обтягивает мое тело. Джуд оценивающе оглядывает меня с ног до головы. Не знаю, о чем она думает, и не хочу знать. Жаль, что я не взяла с собой расческу. (Не думала, что в Нантакете так влажно.)

– Принесешь мне еще, Рейчел? – только и говорит Джуд, показывая на бокал с шампанским. (Надо бы запомнить, что продавщицу зовут Рейчел.)

– Конечно, миссис Гудмен-Уэст!

Бросив меня стоять с зажимами на спине, Рейчел бросается к Джуд, чтобы взять ее пустой бокал, а затем и мой. Я разглаживаю юбку и прикидываю, могу ли я сказать «это то, что надо!» и пойти домой, как вдруг бокал выскальзывает из рук Рейчел, со звоном падает на пол и разлетается вдребезги прямо у ног Джуд.

– Боже! – вскрикивает она.

Лицо Рейчел выражает неподдельный ужас.

– Простите, простите меня, – лепечет она, судорожно пытаясь подобрать с пола крупные осколки. Она вся раскраснелась. – Я ужасно виновата! Господи, я так виновата.

– Все целы? – Синтия вопит так, будто это была бомба, а не хрустальный бокал.

– Я во всем виновата, – заикается Рейчел, все еще ползая по полу. – Не понимаю, как он выскользнул…

Я знаю, каково это – уронить что-то дорогое в самый неподходящий момент, и потому испытываю сочувствие к Рейчел, которая так напоминает двадцатилетнюю меня.

– Осторожнее, – говорю я, спускаясь с подиума и наклоняясь, чтобы помочь ей, – эти осколки…

– Нет! – одновременно кричат Джуд и Синтия.

Их вопль пугает меня до чертиков, и от неожиданности я сжимаю в руке осколок, который только что подняла. Ай!

– Не трогайте! – орет мне Синтия, но уже слишком поздно.

Рейчел жалобно всхлипывает.

Я машинально раскрываю ладонь, чтобы посмотреть, что там. Тонкий порез, красный от крови, при виде него у меня вдруг начинает сильно кружиться голова, и я едва стою на ногах. (Раньше я не боялась крови. Глазом не моргнув препарировала мышь на уроке биологии.) Я отшатываюсь назад, подальше от сверкающих осколков, и пытаюсь сохранить равновесие.

– Не трогай платье! – визжит Джуд, но я, наверное, уже дотронулась до него, потому что на лифе виднеется кровь, размазанная по кружевам.

– Мне так жаль, – сквозь икоту говорит Рейчел, но я почти ее не слышу, я уставилась в огромные зеркала. Кровь на ткани цвета слоновой кости. Яркое красное пятно медленно проступает на белом. У меня перехватывает дыхание.

Я всегда боюсь выйти из своего тела, но сейчас я бы отдала все что угодно, только бы оказаться вне себя, подальше от пульсирующих нервов и белого шума в голове. Скажи мне, сколько по десятибалльной шкале, – слышится голос Нур, но я не могу, не могу, это уже слишком, слишком.

Она была в белом. В белой шелковой блузке. Слегка мятой, без рукавов, поверх нее черный кардиган. Кровь быстро расплывалась. Потом границы пятна исчезли под кардиганом. Я не помню выражение ее лица, не помню, кричала ли она, говорила ли что-нибудь. Помню только кровь, то, как она окрашивала шелк ее блузки и продолжала расплываться.

– Шарлотта!

Я слышу, как кто-то зовет меня, и смутно осознаю, что стою на коленях и изо всех сил дергаю тесный лиф платья.

Было жарко. Для такой маленькой комнаты там было очень много людей. Батареи работали слишком сильно. Я думала, что скоро умру, но чувствовала только то, что мне жарко. Так жарко. Потом вдруг стало холодно, комната как-то опустела, и наступила тишина. Время будто остановилось. Я лежала неподвижно, не знаю, как долго, и думала о том, что если бы время в самом деле остановилось, то его можно было бы отмотать и вернуться всего на пять минут назад. А потом закричала Стеф, и я была так зла, ведь это она нарушила тишину, ведь это из-за нее время снова пошло. Так зла, что мне захотелось ударить ее.

Кто-то хватает меня за плечи.

– Шарлотта, очнитесь! Очнитесь! Шарлотта, с вами все в порядке?

Я отрываю взгляд от пятна, от разорванного лифа, который все еще стягивает меня, и смотрю на Синтию, она стоит на коленях, держа меня за плечи.

– Дышите, – командует Синтия.

Я дышу часто и резко, чувствую и отчетливо слышу каждый свой вдох, как во время снорклинга.

Джуд выглядывает из-за Синтии и смотрит на меня с отвисшей челюстью.

– Вдох. И выдох, – продолжает Синтия. – А теперь вместе. Вдох… и… выдох.

Я повторяю за ней, как ребенок.

– Хорошо, – участливо говорит она. – Хорошо.

– Я…

– У вас была паническая атака, – констатирует Синтия. – Такое часто случается, особенно при подготовке к свадьбе.

– Платье… – вполголоса говорит Джуд из-за ее спины.

– Можно поправить, – деловито отвечает Синтия. – Если обработать пятно сразу же, оно сойдет. И порвано несильно, – добавляет она. – Рейчел, пожалуйста, помогите Шарлотте снять платье. И займитесь им.

– Да, конечно.

Рейчел подбегает ко мне и помогает подняться.

Когда в примерочной с меня снимают платье, я слышу, как Джуд спрашивает Синтию: «Нам придется за это платить?» Синтия отвечает неразборчиво, но, что бы она ни сказала, ее тон обнадеживающе спокоен. Я никогда не испытывала к Синтии большей симпатии. Точнее, не испытывала вообще. Но сейчас испытываю.

Такое чувство, будто меня огрели чем-то по голове. Оно всегда появляется после очередного выхода из тела.

Мне нужно срочно уйти отсюда.

Раньше я снимала усталость, которая накатывала на меня после сильной панической атаки, алкоголем – не на работе, конечно, а с друзьями или соседками по квартире в Уильямсберге. Они думали, что моя заторможенность и остекленевшие глаза – это реакция на выпивку, но, когда мои друзья выпивали столько же, сколько и я, они вообще ничего не замечали. Я входила в транс и как бы парила в облаках, отстранялась от всех и вся, мне было плевать. Позже, когда мне прописали «Ксанакс», я узнала это чувство.

Я говорю себе, что потеряла связь со своими прежними подругами – а они могли бы стать моими подружками невесты в какой-нибудь параллельной реальности, – потому что со мной было не очень-то весело. Но эти подруги, девчонки, с которыми я делила квартиру в Бруклине после Кэрролла, все так же общались со мной. Дело было во мне. Мне больше не хотелось проводить время с кем-то, поэтому я просто перестала это делать. Любая коммуникация вызывала так называемые микроэпизоды, странное ощущение, при котором я разговаривала, ела, смеялась как обычный человек, но в то же время как бы выходила из тела, равнодушно наблюдая за всем со стороны, и это пугало меня. Оно того не стоило.

– Джуд, мне нужно домой.

Она явно недовольна.

– Но мы же не выбрали платье, Шарлотта. Нам придется остаться.

– Мне очень жаль, – говорю я со всем достоинством, на какое только способна. – Я плохо себя чувствую.

Она вздыхает.

– Я предупрежу пилота, – сухо говорит она, стуча по экрану своим красным маникюром. Так просто, как будто она «Убер» заказывает.

– Рейчел, напишите мне на почту, – говорит Синтия. – И пожалуйста, передайте Донне, что мы увидимся с ней в следующий раз.

– Конечно, конечно, – с жалким видом отвечает Рейчел, которой, наверное, недолго осталось здесь работать.

Я осознаю, что мы уже уходим, только когда Синтия слегка подталкивает меня в спину. Вот еще одно последствие панической атаки: замедленная реакция, как будто синапсы в моем мозгу не контачат.

– Еще раз спасибо, – говорит она Рейчел, а затем обращается ко мне: – Ну что, Чарли, отвезем вас домой?

Меня, как ребенка, выводят из бутика и усаживают в машину.

Джуд даже не смотрит на нас, когда мы забираемся внутрь.

– Поехали, – сухо говорит она водителю, и мы трогаемся прежде, чем я успеваю пристегнуться.

Панические атаки начались накануне первой годовщины. Через пять месяцев после выпускного, на который я не пришла, и через три месяца после того, как в «Кроникл» меня перевели из стажеров в основной штат. Атаки пугали, душили и ослепляли меня, но я изо всех сил старалась не обращать на них внимания. Я не понимала, что они связаны с произошедшим в Кэрролле, и списывала все на новую Работу, Работу с большой буквы Р, которую безумно обожала даже тогда. Другие ненавидели сверхурочку, из-за которой приходилось жертвовать свиданиями и посиделками в баре, а я упивалась ею. Я хотела, чтобы мое рабочее «я» поглотило меня прежнюю. Старалась как можно меньше оставаться с собой наедине.

Но паника все время возвращалась, она настигала меня во время деловых встреч, на званых обедах, в ночь перед дедлайном. Я погуглила «как бороться с тревожностью». Занимайтесь спортом – вот что советовали во всех статьях. Так организм избавляется от стресса. Поэтому я купила беговые кроссовки и начала бегать трусцой, сначала одну-две минуты, потом одну-две мили. Нашла небольшой местный стадион неподалеку от моей новой квартиры в Уильямсберге. Прожектора освещали его всю ночь напролет. На стадионе всегда можно было встретить каких-нибудь бегунов, даже в час или два ночи. Там я чувствовала себя в безопасности. Я ни разу с ними не разговаривала, но их присутствие меня успокаивало. Может быть, они тоже погуглили «как бороться с тревожностью» и решили, что это самый верный способ.

Моя физическая форма в тот год была лучше, чем когда-либо. Я пробежала пару десятикилометровок, просто так, забавы ради. (Даже представить не могла, что приму участие в забеге забавы ради.) Соседки по квартире пришли поболеть за меня, они принесли с собой блестящую картонку с надписью «Вперед, Чарли!».

И, возможно, у меня бы все наладилось, если бы не одно «но».

Аарон Кац выпустил книгу на вторую годовщину. Ее представили как «первый полный отчет о Багровом Рождестве, записанный со слов очевидцев». Я слышала о его планах, но понятия не имела, что все дали ему интервью и я была единственной, кто этого не сделала. Я получила парочку электронных писем от Каца, но мне часто писали журналисты. Недолго думая, я просто удалила их.

Издатели Аарона не поскупились на рекламу. Обложка с красно-черным силуэтом Школы журналистики попадалась мне повсюду. Буквально повсюду: в метро, на автобусных остановках и витринах книжных магазинов, на дверцах такси. Как-то вечером я шла домой после неудачного свидания или скучной вечеринки, не помню точно, и спьяну оторвала часть рекламной афиши в метро. (Да, это хулиганство. Но у них наверняка был не один экземпляр.)

Я твердила себе, что Аарон не мог ничего узнать. Полиция уже давно не беспокоила меня. Но я не знала, что именно он написал обо мне. Не знала, мог ли кто-нибудь, прочитав книгу, заинтересоваться моей ролью во всем этом. За несколько недель до выхода книги я перестала спать. Перестала есть. Почти ни с кем не говорила.

Я прочитала ее целиком в тот же день, когда она вышла. Я думала, что почувствую облегчение. Аарон так прекрасно описал мою версию произошедшего – детали и хронологию событий, которые я выдумала, – что я сама почти поверила в нее. И все же, когда я закрыла книгу, мне стало хуже, нервы раскалились до предела, сердце бешено колотилось от ужаса.

Я ничего не могла с этим поделать.

Через несколько дней на работе я отключилась в лифте. В нем было так тесно, так жарко, почти как в той комнате. В следующий раз, поднимаясь на лифте, где-то между вторым и девятнадцатым этажом, я увидела ее: красную иллюстрацию на обороте чьего-то «Нью-Йоркера». Этого хватило: я снова оказалась в западне, в смертельной ловушке, как муха в паутине. Удушающая жара. Запах крови. Сладкий. С ноткой железа.

Хуже панической атаки у меня в жизни не было. Думаю, люди до сих пор о ней вспоминают. Именно после того случая я перестала пользоваться лифтом. Даже сейчас одна только мысль о том, что я окажусь в лифте – в этой тесной прямоугольной ловушке, залитой искусственным светом, вместе с людьми, способными на все, на все что угодно, – пробуждает во мне первобытный ужас. Я не могу. Вот что я сказала Вик после того, как поднялась на тридцать шесть лестничных пролетов, чтобы попросить об отпуске. Я просто не могу.

– Детка?

Дверь спальни приоткрывается. В проеме, нахмурив брови, стоит Трипп.

Я продираю глаза и смотрю на него. Я погрузилась в такую глубокую бездну сна, а теперь Трипп выдернул меня из нее. Такое состояние у меня уже было после выхода книги Аарона, когда каждые выходные я спала целыми днями, прерываясь только на еду и туалет.

– Мама звонила, – говорит он.

Я опускаю голову на шелковую подушку. Я не понимала, в чем прелесть шелковых наволочек, пока не встретила Триппа. Теперь, когда мы останавливаемся в отелях, даже пятизвездочных, подушки кажутся мне какими-то шершавыми и неудобными. Смех да и только.

Трипп подходит ко мне и садится рядом.

– Мама рассказала мне о платье. И… о том, что она заходила. Когда я был в Бостоне. Она показала мне анонс фильма. – Он говорит ласково, но в его голосе чувствуется досада. – Она думала, что я знаю.

Мне так сильно хочется снова заснуть, аж все тело ноет.

– Прости, – сонно говорю я.

– Как ты?

– Я в порядке.

Оставь меня в покое.

– Детка, почему ты мне не сказала? – Трипп берет мою руку. Большим пальцем он слегка гладит мою ладонь. Я молчу, и он продолжает: – Мама говорит, что у тебя был нервный срыв. В свадебном салоне.

Нервный срыв. Какой старый термин. В современной психиатрии это называется «большой депрессивный эпизод». Но у меня было другое. Паническая атака, вызванная триггером травмы. Я посещала психиатра, проходила когнитивно-поведенческую терапию, у меня за спиной годы сеансов с Нур. Уж я-то знаю, что сегодня случилось.

Но я не могу сказать об этом Триппу.

Не то чтобы мы не говорили о той ночи. Я рассказала ему о ней вкратце, в сухих выражениях, опустив несколько важных моментов. Всегда так делаю, когда меня об этом спрашивают. Кажется, это было на нашем втором свидании? Я сказала, что через два года после того происшествия я словно умерла, а потом воскресла. Что с тех пор хожу к психотерапевту. Я сделала все, чтобы он понял: мне не стыдно за это. Триппа моя история не испугала. Подтекст был таков: я жива, я успешна, то, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Я и вправду стала сильнее. В некотором смысле.

Я не рассказала ему о том, что солгала. Не рассказала о моментах, когда я выхожу из тела, когда я смотрю на свою руку и на сто процентов уверена, что это чужая рука. Симптомы диссоциации. Они встречаются чаще, чем вы думаете. Они возникают даже у людей, живущих абсолютно нормальной жизнью, с которыми не случалось ничего такого, что могло бы стать броским заголовком в «Нью-Йорк пост». Не то чтобы я стыжусь их. Просто не хочу о них говорить.

– Ты слишком боишься этих симптомов, – сказала однажды Нур.

Ну конечно, боюсь. Вот почему я никогда не употребляла галлюциногены. Неужели кто-то захочет добровольно увидеть то, чего на самом деле нет? Это же ужасно, когда твой мозг отрицает то, что чувствует твое тело. Ты понимаешь, насколько спокойно обычное течение жизни, что в такие моменты тобой движет лишь неукротимая энергия чувств. Все это так… нестабильно.

Да и вообще, как о таком скажешь? «Минуточку, дорогой, я тут вроде как вышла из своего тела, хотя понимаю, что этого не может быть?»

– Мы же команда, Чарли. По крайней мере, я так думал. – На самом деле Трипп не сердится на меня, но что-то внутри него все-таки клокочет – сильное чувство, как сказала бы Фелисити. – Это было… обидно, пришлось сказать маме, что я не понимаю, о чем речь. Почему у моей невесты нервный срыв…

– Прости. – Я так хочу спать. – Ты прав.

Я знаю, как для Триппа важно то, что мы команда. Я знаю, что во время свадебной клятвы он упомянет об этом, прослезится и скажет что-то вроде: Ты мой верный друг, лучшая половина меня. В мире Триппа – и всех Гудмен-Уэстов – либо ты в команде, слаженно гребущей к финишу, либо ты за бортом.

– Мама говорит, что свадьба тебя не интересует. У тебя случился нервный срыв во время примерки платья. Я не могу не спросить… – Он замолкает, я вижу, как на его шее бьется жилка, и вдруг до меня доходит: он боится. Боится, что ошибается на мой счет. – Ты вообще хочешь за меня замуж?

– Да. – Я заставляю себя сесть. – Конечно, хочу! – Теперь уже я замолкаю. Я не могу потерять и Триппа. – Дорогой, понимаешь… это все фильм Стеф. Столько воспоминаний. Мне тяжело. Но надо было сказать тебе. Прости.

– Хорошо. Я тебя прощаю. – Немного успокоившись, он сжимает мою руку. Сейчас его тон уверенный и ровный, именно таким голосом он говорит на работе. Голосом, унаследованным от своей матери. – Что ж, я слышал, нам предстоит встреча с юристами. Прекрасно. Ты была у… – Он пытается вспомнить имя моего психотерапевта. – …Нур? Вы с ней обсуждали… это?

– Да.

– Ты можешь поделиться этим и со мной. Ты же знаешь. Я вижу, тебе тяжело. Ты такая независимая. – Он снова сжимает мою руку. – Мне тоже тяжело говорить о трудных периодах моей жизни. Но… – он вдруг замолкает, как будто не зная, что сказать, – я думаю, нам нужно поговорить о Багровом Рождестве, потому что…

– Прошу тебя, – хрипло говорю я. – Хватит.

– Есть вещи, которые…

– Хватит! – Я собираю все силы, чтобы сказать это резко, и выдергиваю руку. – Прошу тебя, дорогой. Не сейчас.

Я не могу сегодня заводить бесконечные разговоры о работе в команде, важности контакта и взаимопонимания. Мне нужно отдохнуть, нужно поспать, а потом мне нужно встать и придумать, как я собираюсь все это остановить, будь то в команде или в одиночку.

Он чего-то ждет, сидя рядом со мной в темноте. Ждет, что я извинюсь, подбодрю его, предложу какой-нибудь план, не знаю, чего именно он ждет, но это длится минуту, может быть, две, а потом он встает и уходит.

Я зарываюсь в одеяло, выдыхаю, закрываю глаза и возвращаюсь в бездну сна.