Перед тем как двинуться в поход, царь устроил смотр своему войску. Это поднимало значимость идущим в поход воинам и придавало уверенность тем, кто оставался в Москве. В их числе была и государыня Ксения Борисовна, в чреве которой уже зрел новый плод любви.

  Следуя старым традициям, по этому случаю царь отправил богатый вклад в Троицкий монастырь. Пожелал, чтобы монахи неустанно молили господа о благополучном разрешении царицы наследником. 

  При этом, Дмитрий четко придерживался правила «Богу - богово, а кесарю - кесарево». Уходя в поход, он оставил царицу Ксению под тщательным присмотром сотника Мишки Самойлова. Его великий царь пообещал щедро озолотить, если с царицей будет все в порядке и спустить шкуру «ежели, что плохое случиться с царицей и её плодом». По этой причине Самойлов собирался дневать и ночевать возле покоев царицы Ксении, при этом исполняя обязанность коменданта Кремля. Под его командование был выделен почти целый полк стрельцов, которых злые языки тут же окрестили «самойловскими выкормышами». Так как Самойлов набирал их по собственному усмотрению, ставя на первое место верность и преданность государю.    

  Командовать войском, остающимся на защите столицы, было поручено воеводе Ивану Воротынскому. Хотя многие доброхоты пытались отговорить царя от подобного назначения, тот был тверд, в своем решении. Уединившись вместе с князем Воротынским для обсуждения сложившегося положения в связи с вторжением неприятеля, государь пришел к твердому убеждению, что воевода полностью предан ему и душой и телом.   

  Стоя под хоругвями в парадной броне и наблюдая, как мимо него, проходят пешие сотни стрельцов и конные отряды дворян, государь не мог нарадоваться их виду и числу. Особенно выделялся полк немецких наемников во главе с генералом Ротенфельдом. Благодаря его стараниям общая численность немецких наемников московского государя достигла четырех тысяч солдат. Новоиспеченный генерал очень надеялся, что это не предел и усиленно хлопотал о превращении полка в корпус.

  Когда мимо государя, важно чеканя строй и дружно выкрикивая: - Хох! Хох! Хох! Кайзер Дмитрий! – прошли немецкие наемники, тот обратился к стоявшему рядом с ним воеводе малой руки князю Дмитрию Пожарскому. Несмотря на свои тридцать лет, он успел проявить себя в ратном деле и был отмечен вниманием царя из общей плеяды русских полководцев того времени.

 - Хорошо идут, черти! – с определенной долей зависти воскликнул царь. - Любо дорого смотреть!

 - Дорого, государь, ох дорого – незамедлительно откликнулся князь Пожарский, намекая на содержание наемников казной.

 - Дорого, но необходимо. Скупой всегда платить дважды! –  насупился государь, недовольный камешком в огород спасших ему жизнь и престол людей.

 - Все ничего, да только любят господа немцы цены за свою службу задирать, а то ещё хуже. Чуть что не так, начинают угрожать, что уйдут от тебя к шведам или полякам, а то и вовсе к татарам. Неверный народец!

 - Эти – верные. Эти – не разбегутся, - уверенно заявил ему Дмитрий, - на них у меня казны хватит, но во многом ты прав, тезка. Нам самим надо полки иноземного строя делать. Чтобы не хуже поляков, шведов и этих же немцев были, а даже лучше!

  Было видно, что эта мысль давно терзает его ум, но не только военными делами был занят государь в эти дни перед походом. Перед самым выходом в поход, Дмитрий получил письмо из Германии от Ганса Фохта, которого он отправил в Европу за иноземными мастерами. Немец писал, что навербовал около ста человек нужных государю людей, что они готовы немедленно выехать в Московию и просил денег на дорогу. Дмитрий без малейшего колебания приказал казначею Митрохину отправить Фохту просимую им сумму денег, но при этом строго настрого запретил плыть на Русь через Балтику.         

 - Зная большую нелюбовь к нам со стороны наших высокородных братьев короля Карла шведского и Сигизмунда польского и их сильную настороженность к любой нашей попытке пригласить к нам на службу европейских мастеров. А также помня, как шведы и поляки чинили всевозможные препятствия отплытию на Русь людям набранным в Германии, по приказу моего батюшки царя Иоанна Васильевича, приказываю господину Фохту и его людям плыть к нам не через Балтику, а на голландских кораблях отправиться в город Архангельск. Путь далекий, но надежный, к тому, же может число мастеров желающих ехать к нам пополниться за счет голландцев – писал царь своему вербовщику, щедро добавляя денег для новых рекрутов и к огромному огорчению главного казначея Московского царства.

  Наступивший новый год приносил ему одни расстройства и страдания, ибо проделал огромную прореху в сундуках московской казны. Установление новых курантов в Кремле и завершение постройки нового царского дворца. Подготовка к войне с самозванцами и набор немецких наемников, приглашение европейских мастеров, их содержание и переезд, было лишь частью затрат и расходов, приводивших в ужас казначея Митрохина. 

  Большие деньги были отправлены на обустройство вновь обретенных земель в устье Дона и крепость Азов. Взяв их под свою царственную руку, государь стремился показать своим и чужим, что свершенное им деяние – это всерьез и надолго.

  Отдельной строкой в перечне государевых трат и расходов шли подарки донским казакам и их атаманам.

 - Казаки, верные защитники моих южных рубежей. Они помогли мне взять Азов и моя совесть, не позволяет мне проявлять скупость в отношении них – говорил государь казначею всякий раз, когда то пытался уменьшить объем «подарков» посылаемых на Дон.

 - Так ведь они лихие люди, государь. Недолго они будут помнить твое расположение и царскую милость. Пройдет время, и эти лиходеи все твои блага и милости забудут! Как пить дать забудут! – казначей истово перекрестился, но его телодвижения не убедили Дмитрия.

 - Вот, чтобы не забыли и помнили им и надо помогать. На землю сажать будем и помогать обживаться. Сиделец куда злее и тверже дерется, чем тот, у кого только один конь да котомка. 

 - Так ведь у них главный завет: - С Дона выдачи нет. Сколько людишек с наших земель к ним утекло и ещё утечет? Опасное это дело казацкого зверя кормить.

 - Беглых ловить лучше надо, а не на Дон кивать и руками разводить! – недовольно рыкнул казначею Дмитрий. - Турки нам Азов никогда не простят и на будущий год обязательно попытаются его отбить. Тут и к бабке ходить не надо. А войско мне нужно на западной границе, чтобы разобраться с «гостинцами короля Сигизмунда». Поэтому нам донцы и нужны как никогда прежде. Только они, способны защитить наши новые рубежи от турецкой сабли.

 - Ну, а запорожцы? Им, то за что наши «поминки»!? Одна сплошная теребень и голь перекатная! Они точно не наша защита и опора! Хоть и православные, а с радостью пойдут хоть под короля польского, хоть под хана крымского, если те денег больше заплатят.

 - В самую точку зришь, Митрохин. Вот чтобы их сабли не по нам гуляли, а по нашим врагам мы им «поминки» и посылаем.

 - Так ведь денег нет, батюшка царь! Сам знаешь какие за прошлый год недоимки у нас большие, - взмолился к Дмитрию казначей. – Мы ещё от Азова, что у нас денег прорву сожрал не отошли, а ты ещё новые войны вести намерен. Помилосердствуй государь, не разоряй тратами казну свою без меры.

  Пользуясь тем, что Дмитрий позволял своим приближенным спорить с ним по тому или иному вопросу, Митрохин хотел «образумить» государя, но его попытки оказались напрасны. У царя были свои, веские аргументы. 

 - Купцы Строгановы обещали нам деньгами помочь в обмен на пермские солевые прииски. Сибирский воевода хороший пушной выход прислал. Голландские купцы готовы наш пеньку, деготь и древесину на мачты в три раза больше закупать, чем покупают у нас англичане. А про персидский шелк я не говорю. С руками готовы вырвать и передраться из-за него, а ты говоришь денег нет, - передразнил царь Митрохина. - На худой конец, к монастырям за помощью обратимся. Пусть попы мошну свою порастрясут как следует ради благого дела – защиты земли Русской.

 - Слыханное ли дело, с православных монастырей деньги брать, государь!? Твой родитель, дед и прадед вклады в них делали, а ты их обобрать хочешь. Ох, не по божески все это.

 - Ты не путай божий дар с хреном, Митрохин. Вон сколько у монахов земель и угодий, счесть не перечесть. Царским владениям не уступают и все это, каждый год им хороший доход приносит. Христос велел делиться, вот пусть они не со мной, а с нашим многострадальным Отечеством и поделятся. Поди не обеднеют. На прокорм души, а не чрева алчущего хватит. А чтобы не говорили, что я у них деньги ради личной корысти забираю, урежем содержание царского двора.   

 - Да как можно, содержание двора урезать! Это же государству бесчестье! – изумился казначей.

 - Бесчестье будет если мы Азов не удержим и Самозванца с Болотниковым не разобьем. Какой я государь, если своих подданных от татей защитить не смогу. А то, что год другой в старом платье походить придется так это ничего. Посольств великих у нас в ближайшее время не предвидится, а ради соседей наших поляков, турок и шведов, я в парчу и бархат одеваться не намерен. Мне вполне одного камзола хватит и не спорь! – решительно отрезал Дмитрий. - Вон Василий Блаженный в одних веригах круглый год ходил и все его не за вид уважали, а за праведность и скромность.

  Несчастный Митрохин не знал, что тайно принимая у себя во дворце приехавших в Москву посланцев от запорожцев, государь обсуждал с ними такие вещи, от которых у казначея наверняка волосы встали бы дыбом. Царь намеривался создать из запорожцев реестровое войско, которое бы боролось с крымскими татарами, защищая южные земли Руси.

  Стоит ли говорить, что идея Дмитрия была горячо поддержана и одобрена запорожской старшиной. Одно дело добывать себе пропитание и средства к существованию саблей и лихой удалью и совсем иное дело, когда ты воюешь, находясь на государевой службе. Получаешь за это деньги и высокое покровительство. Услышав слова государя о реестре, атаманы разом упали перед царем на колени и стали наперебой заверять его, что преданнее и честнее слуг у него нет, и не будет.       

  Когда же Дмитрий заявил, что намерен позволить запорожцы самостоятельно выбирать реестрового гетмана, при условии, что он будет православной веры и полностью верен московскому царю, радости казаков не было предела. Ибо каждый из царских гостей, если не видел себя гетманом Запорожья, то наверняка знал достойную кандидатуру на это высокое место. 

                Глава VII. Разгром Самозванцев.

                Если постоянно думать о плохом, то это плохое обязательно случиться. С тех пор как государь покинул Москву, не было дня, чтобы он не думал о воеводе князе Шаховском. Он очень надеялся, что посланный им Скопин-Шуйский успеет догнать войско и заменит князя на посту командующего до того как оно встретит неприятеля, но этого не случилось.

  Когда поздно вечером в походный шатер Дмитрия впустили гонца от молодого воеводы, по одному его виду, царь сразу понял - случилась беда. Глаза гонца суетливо бегали, плечи обвисли и сутулились, а рука сжимавшая грамоту так была напряжена, что было понятно, посланник хочет как можно быстрее от неё избавиться.

 - Говори! – грозно потребовал царь, вперив в гонца свой злой взгляд. – Изменил князь Шаховский!? Побил вас Болотников!? Войско пропало и бежит!?

 - Пропал! Пропал перед самой битвой князь воевода, отчего и потеснил нас проклятый Болотников! – бухнулся в ноги Дмитрию бедный гонец. – Кто говорит, что в Москву по болезни отъехал, кто, что. Но, войско, государь не пропало! Не пропало. В самый трудный момент князь Михаил Васильевич появился, он людей и спас. В строй построил и огнем отбились от болотниковцев, будь они трижды неладны. 

 - Где сейчас войско!?

 - Так к Рыльску отошло, милостивец Дмитрий Иоаннович, - торопливо залепетал гонец, – не дал нам Болотников в Путивле укрыться, вот князь Михайло и приказал отступать за Сейм. 

 - А что Путивль, сдался Болотникову?

 - Никак нет, государь. Боярин Пушкин Сергей Львович сел в нем в осаду и заявил, что никому кроме тебя ворота не откроет.

 - Ладно! – коротко бросил Дмитрий и, вырвав из рук гонца грамоту, принялся её читать.

  Скопин-Шуйский писал, что не успел вступить в командование войском, которое в самый ответственный момент осталось без командира и потому дрогнуло под ударами отрядов Болотникова.

  Много из того, что было в том сражении осталось между строк. И то, как удивительно точно напала конница бунтовщиков на русский лагерь, где уже не было князя воеводы. И то, что дворянская конница вместо того, чтобы отбить атаку врага, сама обратилась в бегство.

  От немедленного разгрома царских ратников спасли две вещи. Во-первых, князь Шаховский покинул лагерь в сопровождении малой свиты, не свернув шатер, отчего о его бегстве знало мало человек и начавшаяся паника, не так быстро охватила весь лагерь. Во-вторых, незадолго до атаки, сотник Иван Тетеря приказал выставить перед лагерем походные возы. Была это случайность или у сотника сработала интуиция неизвестно, но именно это не позволило болотниковцам сходу ворваться в лагерь и начать избиение брошенных на произвол судьбы воинов. 

  Не сумев перемахнуть через возы, они отступили, для того, чтобы соединившись с подоспевшей пехотой обрушиться всей силой на охваченный паникой русский стан. Казалось, что достаточно одного удара, чтобы царские воины побежали подобно зайцам, но этого не случилось. В самый последний момент, когда казалось, что все пропало и ратное войско вот-вот превратится в напуганную толпу людей, появился Скопин-Шуйский.

  Громким криком, ударами плетки и поднятым на дыбы конем, он сумел остановить панику и успел построить солдат в ряды, до того как на них обрушился противник.

  Все эпопея, в которой князь лично руководил обороной, перемещаясь на взмыленном коне, под градом стрел и пуль врага из одного конца лагеря в другой. Когда потрясая обнаженной саблей, он заставил пушкарей развернуть орудий и под крики: «все пропало, все пропало!» открыл огонь по врагу, заставив солдат Болотникова сначала попятиться, а затем и отступить. Все это уложилось в строки – «бой был и мы отбились».