Для многих из польских кавалеристов он стал смертельным, в том числе и для их командира, пана Зборовского. Следуя завету, что командир должен быть впереди, на лихом коне, он сражался бок обок со своими гусарами, пока шальная пуля не вычеркнула его из списка живых. Узнав, что командир погиб, гусары потеряли дух атаки и отступили, так и не одержав победы.

  Видя в подзорную трубу, что укрепления противника во многих местах разрушены, коронный гетман решил вновь атаковать врага и добиться долгожданной победы. Теперь, отправляя в бой своих гусаров, Жолкевский не вскидывал в удивлении свои брови как прежде. На этот раз он яростно кричал на них, грозно потрясая своими крепкими руками и выкатывая вперед налитые от гнева глазам: - Идите и раздавите этот русское отродье и всех тех, кто сражается вместе с ним против нас! Докажите мне, что вы поляки, а не …..!!!

  Столь «ласковое» напутствие и страшный вид гетмана заметно придал новых сил уже порядком измученным этой битвой кавалеристам. В восьмой раз они бросились в атаку с твердой решимостью разгромить и разметать полки правого фланга русского войска. 

  Трудно сказать, смогли бы они противостоять «летучим гусарам» на этот раз, когда единого рубежа обороны способного остановить натиск врага уже не было. Все людские резервы уже были задействованы, а пороха у пушкарей было всего на один залп.

  После отражения атаки врага, выяснилось, что принесенные из лагеря запасы пороха были основательно подмочены, и на доставку новых зарядов требовалось много времени. Размытые дороги доставляли проблемы не только одним полякам.

  Положение усугубляло ещё и то, что поляки все-таки доставили к месту боя три своих фальконета и принялись ими обстреливать ряды русской пехоты. Лучшего подарка для кавалеристов пана Струся было трудно придумать. Выждав, пока польские пушкари дали несколько залпов по врагу, капитан повел свою хоругвь на врага полностью уверенный в скорой победе. Однако, тут под копыто его лошадки попал «шальной камешек» в виде донских казаков.

  Видя, как раз за разом противник шаблонно атакует построение его войска, Скопин Шуйский припас для противника маленький, но очень болезненный и каверзный сюрприз. По его приказу, конный отряд казаков численностью в сто пять человек, скрытно обошел левый фланг поляков и атаковал их с тыла.

  Ударь они сразу по штандарту коронного гетмана и битва была бы выиграна. К этому моменту охрана Жолкевского едва превышала тридцать человек. Всех остальных кавалеристов пан гетман отправил для пополнения рядов польских хоругвей, потрепанных клятыми москалями. Однако казаки сначала обрушились на пушкарей, перебили их саблями и копьями, рассыпали все запасы пороха и только потом повернули в сторону свиты гетмана.

  Этой заминки оказалось достаточной для того, чтобы поляки заметили опасность для их командира и, развернув коней, бросились спасать Жолкевского. Они подскакали в самый последний момент, когда лихой казак Кацуба, разметав охрану гетмана, уже был готов скрестить с ним свою саблю, но длинные пики подоспевших гусар помещали этой схватке.

  Сабля плохо защитник в бою против тяжелого копья. Можно отбить один удар, другой, но когда тебя атакую несколько человек, то это безнадежное дело. Все, что успел сделать в столь незавидном положении казак Кацуба, так это выстрелить по коронному гетману наугад из своего пистолета, но Жолкевский как сидел в седле, грозно размахивая своей саблей, так и остался, так сидеть.   

  Только после того, как опасность была ликвидирована, гетман почувствовал тупую боль в левой ноге. Оказалось, что пистолетная пуля Кацубы угодила ему в голень и из простреленного сапога неудержимым ручьем бежала кровь. При помощи солдат Жолкевский осторожно сошел с лошади и крикнул доктора.

  С большим трудом сняв сапог с раненой ноги, врач определил, что у гетмана повреждена не только мякоть икры, но и повреждена одна из костей голени. Врач немедленно наложил на ногу тугую повязку, а при помощи специальных дощечек зафиксировать поврежденные кости.

  Проклиная все на свете, вопреки настояниям врача гетман попытался сесть на коня, однако сильная боль в ноге помешала ему сделать это. Стиснув зубы от боли,  Жолкевский приказал нести себя в походный шатер, опасаясь, что его уход с поля боя скверным образом скажется на исходе сражения.

  Предчувствие не обмануло старого полководца. Восьмая атака польской кавалерии на позиции русских войск также не принесла долгожданной победы. Однако, потерпев неудачу в открытом бою, гетман не собирался складывать оружие на тайном фронте и рана, полученная в схватке с казаками, ему ничуть в этом не мешала.

  Первым делом, он крикнул к себе немцев перебежчиков, что давно дожидались гетмана с хорошими вестями. Оказалось, что солдаты Эверта Горна готовы перейти на сторону поляков. Мало этого, немцы уверяли, что и многие шотландцы и англичане, были готовы оставить ряды войска Делагарди по разным на то причинам.

  Обрадованный Жолкевский заявил, что с радостью примет всех, кто захочет встать под его знамена, а также даст свободный проход тем, кто не хочет больше сражаться под русскими знаменами.

  Щедрые обещания гетмана, помноженные на жадность лейтенанта Горна, сделали свое черное дело. Свыше одной тысячи наемников за ночь, покинули ряды войска Скопина Шуйского, чем несказанно обрадовали Жолкевского. Пан Станислав стал строить далеко идущие планы, но чем дальше развивались события, тем меньше радости они приносили коронному гетману.

  Гайдуки поручика Струся посланные на разведку в сторону русского лагеря привезли дурные вести. Без труда преодолев оставленный противником рубеж обороны, они приблизились к его стану в надежде увидеть либо деморализованную толпу солдат, либо второпях брошенные лагерные палатки со всевозможным скарбом.

  Вместо этого, гайдуки были обстреляны из ружей, когда приблизились к новому рубежу русской обороны. Пользуясь тем, что сам лагерь находился в излучине реки, воины Скопина Шуйского полностью перегородили все подступы к нему «гуляй-городами», плетнями и козлами.

  Созданные на скорую руку, укрепления не имели грозного и неприступного вида, решимость драться людей, засевших за ними, была как никогда тверда и прочна. Когда, несмотря на ружейные пули, выпущенные в их сторону, гайдуки попытались приблизиться к лагерю и получше его рассмотреть, по ним ударили картечью. Причем ударили очень удачно, сразив наповал сразу двух и ранив одного из солдат, что заставило гайдуков спешно ретироваться.

  Недовольный гетман дважды оправлял гайдуков на разведку, приказав им приблизиться к лагерю русского воеводы с других сторон. Однако каждый раз по его разведчикам стреляли из ружей и палили ядрами, неизменно, пусть чуть-чуть, но сокращая их численность.

  Сообщение людей пана Струся породило недовольство среди польского войска. В своем подавляющем большинстве, кавалеристы надеялись, что русские под покровом ночи бежали, и теперь появилась отличная возможность пограбить лагерь противника. Каждый из рыцарей польского королевства, считал грабеж выгодным и достойным шляхтича делом. Теперь же выяснялось, что для того чтобы набить свой кошелек и походную сумку трофеями, следовало идти на штурм лагеря противника, воины которого были готовы драться насмерть. И это притом, что все пушкари перебиты, а запасов пороха хватало на пять-шесть выстрелов из пушки.

  Все это мгновенное породило брожение среди польского войска, явно не испытывавшего сильного желания с припертым к стене противником.

 - Из страха перед дыбой и плетьми, эти холопы будут остервенено драться вместо того чтобы спокойно отступить или цивилизованно сдаться в плен, - возмущенно говорили друг другу ясновельможные паны.

 - Дикари, - соглашались с ними ветераны, что вместе с королем Баторием осаждали Псков. - Не щадят ни себя, ни других.

  Ещё больше масла в тлеющий костерок подлили трое наемников; два англичанина и француз, перебежавших на сторону Жолкевского. По их словам уход наемников Горна породил волнение среди остальных рот. Узнав, что лейтенант удержал плату своим солдатам, многие из наемников стали коситься и на самого Делагарди, подозревая его в подобных деяниях, хотя они и получили от него деньги.

  Многие из солдат были готовы последовать примеру своих товарищей, но в этот момент перед ними появился Скопин Шуйский. Ничуть не боясь быть побитым наемниками, он объявил об аресте лейтенанта Горна и приказал провести обыск его палатки. Вскоре посланцы вернулись с найденными деньгами, которые воевода приказал отдать наемникам.

 -Те, кто покинул ряды моего войска, уже не могут претендовать на них и потому, они ваши – произнес Скопин Шуйский к огромной радости наемников. Одновременно с этим, воевода, приказал выплатить им месячное жалование вперед, в знак того мужества и храбрости, что проявили наемники в схватке с «крылатыми» гусарами.

  Эти слова позволили сохранить приличие и лицо, как тем, кто деньги давал, так и тем, кто их брал. Новая раздача денег полностью погасила всякое недовольство среди наемников.

  На вопрос гетмана, почему же они оставили войско Делагарди, наемники стали говорить о суровом русском климате и желании европейскому государю, а не дикому варвару. Пан Станислав отлично понимал, что не было сказано ему наемниками, но не стал их принуждать к откровению. Дабы не вводить в соблазн переметнувшихся на его сторону ландскнехтов, пан гетман поспешил дать беглецам свободный проход и выдворить их из лагеря.

  Все эти новости, крайне плохо сказались на настроении солдат и когда, гетман объявил, что после обеда намерен атаковать русский лагерь, гусары стали выказывать свое недовольство этим приказом. Нет, они не отказывались его выполнять. Они только принялись на все лады его обсуждать.

  Подобные действия не были чем-то неожиданным в польской армии, основой которой составляли шляхтичи, которым было в Речи Посполитой все позволено. Слушая их умные речи, гетман Жолкевский закипал от гнева и злости, с большим трудом находя контраргументы для спора.

  Когда же, терпение гетмана лопнуло, он заявил, что сам лично возглавит атаку на русские укрепления и тот, кто не последует за ним, трус и изменник польскому государству. Авторитет Станислава Жолкевского и тот то и слова, что были им, сказаны, не позволяли кавалеристам пана Песковского уклониться от атаки.            

   С понурым видом, они поскакали вслед за своим гетманом и тут, в дело вступило божественное  Проведение. Так, по крайней мере, трактовали все участники этой атаки. Когда ведомая Жолкевским хоругвь приблизилась к русскому лагерю, она была обстреляна из пушек, и одно из выпущенных противником ядер угодило в коня гетмана.

  По счастливой случайности пострадала только лошадь Жолкевского. Русское ядро оторвало ему морду, а сам гетман не пострадал. Он только упал на раненую ногу и от боли потерял сознание.

  Естественно, вокруг него тотчас сгрудилось множество кавалеристов, которые все как один принялись спасать жизнь своего горячо любимого командира, полностью позабыв про атаку. Лишившись столь мощной духовной подпитки, она моментально захлебнулась, и едва по ним ударили из ружей и пушек, как гусары тут же отступили.      

  Когда Жолкевский очнулся, он стал требовать повторить штурм лагеря противника. Не имея возможности сесть на коня, он приказал соорудить носилки и на них вынести себя из лагеря, чтобы лично наблюдать за атакой.

  Пока искали приспособления для сооружения носилок гетмана, пока их создавали и подгоняли для безопасной переноски раненого, к Жолкевскому прискакал гонец из Лифляндии со страшной вестью. Пользуясь массовым дезертирством солдат у гетмана Ходкевича из-за невыплаты жалования, шведы заставили поляков отойти от стен Риги и осадили «двинскую» жемчужину.

  Пушек крупного калибра способных разрушить стены цитадели у шведов не было, но из-за устроенной шведами блокады, гарнизон и жители города испытывали, острую проблему с продовольствием. Комендант города умолял оказать ему скорейшую помощь. В противном случае, учитывая неспокойное положение внутри крепости, он не мог гарантировать того, что удержит город.

  Собственных сил у польного гетмана литовского, что атаковать шведов, было крайне мало и он, возлагал все свои надежды на пана Станислава.

  Был поздний вечер, когда Жолкевский собрал в своем шатре своих командиров. По его приказу секретарь зачитал письмо гетмана Ходкевича, после чего призвал капитанов и ротмистров высказываться.

  Все как один, командиры хоругвей высказались за то, чтобы оставить русских и идти к Риге.

 - Я нисколько не сомневаюсь, что мои гусары изрубят москалей в капусту, но борясь с ними, мы теряем и время и людей, пан гетман, - говорил Песковский. - Очень может статься, что одержав победу над Скопиным, мы потеряем возможность спасти от шведов Ригу. Наш главный оплот на Балтике.   

 - Даже, если мы разгромим русских при Лужках, нам нужно будет выбивать их гарнизоны из Полоцка и Витебска, а это дело ни одного дня – вторил ему Струсь. – Сейчас нам нужно как можно быстрей идти на Ригу, а Скопин Шуйский подождет.

 - А вдруг он решит ударить нам в спину? Нельзя оставлять у себя в тылу недобитого врага! – воскликнул пан гетман.

 - Нельзя, - согласился с ним ротмистр Подланьский, - но лишившись такого количество наемников, русские вряд ли рискнут вести активные действия у нас в тылу. Без наемников их солдаты ничего не стоят и их воевода об этом прекрасно знает.

 - Видит бог, - помолчав некоторое время, со вздохом молвил Жолкевский, - я оказался в том положении, когда приходиться выбирать между двух зол, и в силу обстоятельств я вынужден выбрать то, к чему не лежит моя душа. Пусть объявят по лагерю - завтра утром мы снимаемся с лагеря и выступаем в поход на Ригу.

  Когда командиры покинули шатер гетмана, Жолкевский подошел к иконе и сев на скамью уперся в неё гневным взглядом.