Обозленный неудачей с детинцем, Лисовский очень хотел подольше задержаться в стенах Путивля, но дышавший ему в затылок Пожарский заставил пана полковника торопиться. Устроив напоследок хороший фейерверк горожанам, запалив склады с провиантом и прочим военным добром, Александр Юзеф повернул на юг. Выместив все злость и ненависть на жителях Сум и Ромны, он благополучно пересек границу и вернулся в Переяславль. 

  Не сумевший перехватить его на обратном пути князь Пожарский очень хотел перейти границу и напасть на отдыхающего Лисовского. Об этом он очень просил государя, но Дмитрий не дал воеводе такого разрешения.

 - Подобные действия немедленно приведут к войне Руси с Польшей, а мы к ней пока не готовы – ответил царь Пожарскому и вновь направил своему венценосному брату гневное письмо на действия его подданного.

  И вновь Сигизмунд король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жмудский, правитель Ливонии и прочие, а также наследный король шведов, готов и венедов писал, что не может унять пана Александра Юзефа Лисовского из-за рокоша охватившего его необъятное королевство. Единственное, что он может сделать для московского правителя царя Дмитрия – это запретить переяславскому воеводе оказывать какую-либо помощь пану Лисовскому и его людям и всеми доступными ему средствами заставить означенную персону покинуть пределы королевского воеводства. И запретить пану Лисовскому появляться на левом берегу Днепра до особого распоряжения короля. 

  Это насквозь лицемерное и насмешливое послание, оказало определенные действия на пана полковника. Его воинство действительно покинуло Переяславль, но только для того, чтобы оказаться в Киеве, который находился на правом берегу Днепра и автоматически не подпадал под королевский указ.

  Находясь в «матери городов русских», пан Лисовский нисколько не скрывал, что в скором времени вновь собирается пустить московитам «красного петуха». Об этом князю Пожарскому регулярно доносили особые люди, и он приготовился к встрече пана полковника. Вдоль всего участка границы примыкавшего к Переславлю и Киеву были расположены подвижные конные отряды, которые должны были известить князя воеводу о приближении противника. Две недели мая прошли в напряженном ожидании, итогом которого стало сообщение о новом набеге Лисовского на земли русского царства. Пан полковник ударил, но совсем в другом месте.

  Усыпив Пожарского сообщением о том, что цель его нового набега является Чернигов, совершив как всегда стремительный марш-бросок вдоль днепровских берегов, напал на Гомель. Удача в очередной раз благоволила Лисовскому. Лихим наскоком он захватил городские ворота и после короткой схватки овладел крепостью. 

  Следуя установившемуся ритуалу, горожане Гомеля были приведены к присяге «царю Дмитрию», но вопреки ожиданиям, массовых казней и погромов не последовало. Не было их по той причине, что самозванец объявил Гомель своей временной столицей и уходить из него не собирался. На другой день, в городском соборе при стечении массы народа, самозванец провозгласил себя русским царем и на его голову ксендз Алоиз Корчинский возложил импровизированную корону.

  Сам венец нового русского государя являлся оловянной короной покрытой золотом, но важен был сам факт коронации самозванца. Теперь у него было не только войско с казной, но и столица с подданными.   

  Благодаря тому, что польская граница проходила неподалеку от Гомеля, захватчики могли легко получать поддержку с той стороны в любом виде и в любое время.

  Едва стало известно, что у самозванца появилась столица, под его знамена стали стекаться всевозможные авантюристы в лице мелкопоместной шляхты, казаков и даже валашские и венгерские наемники.

  Узнав о захвате Гомеля, царь Дмитрий Иоаннович очень встревожился. Первой его мыслью было двинуть против самозванца воеводу Шереметева с войском, предназначавшимся для поддержки запорожцев, но после раздумья государь решил не торопиться.

  Не последнюю роль в этом сыграло письмо князя Пожарского, уверявшего царя, что он сам вернет Гомель и изгонит самозванца с Лисовским. Единственного чего не хватало воеводе – осадной артиллерии. Именно её он и просил царя как можно скорее отправить под Гомель вместе с припасами.

  Спокойный и рассудительный тон письма успокоил государя. Он уже знал, что князь Дмитрий пустых обещаний никогда не дает и слов на ветер не бросает. И если, что-то обещает, то приложит все силы чтобы его выполнить. Государь немного успокоился, но дурные вести вновь посетил русскую столицу.

  Тревожные гонцы с севера донесли, что шведы вторглись со стороны Эстляндии и, перейдя реку Нарву двинулись на Новгород. Командовал четырехтысячной шведской ратью воевода Якоб Делагарди.

  Тайные агенты Ропшина из Стокгольма неоднократно сообщали о подобной возможности, но при этом неизменного добавляли, что большую войну, шведский король Карл вести с русскими не намерен. Если вторжение и случиться, то это будет своеобразной проверкой того, как крепко сидит на русском престоле царь Дмитрий. Устоит и шведский король объявит действия Делагарди авантюрой отряда немецких наемников. Не справиться, значит, можно будет говорить о его не легитимности, и требовать у русских устье Невы, Орешек, Ям, Копорье и всю остальную Ингрию в придачу. 

  Опасность была весьма серьезная, и как не хотел государь делить рать воеводы Шереметева, но был вынужден забрать у него часть сил и отправить их к Новгороду во главе со Скопиным-Шуйским. 

  Был самый конец мая, когда князь Пожарский подошел к Гомелю и встал лагерем. Многие из его окружения считали подобные действия воеводы опрометчивыми. Говорили, что пойдя на Гомель, он практически оголял большую часть южной границы царства, делая её доступной для набегов татар, казаков и прочего гуляющего лиха. Намекая, что это хитрая задумка Лисовского, но князь не желал слушать их, видя в сидящем в Гомеле самозванце основную угрозу для Русского государства.

  По этой причине, он хотел как можно быстрее выбить врага из города, но ситуация складывалась не в его пользу. Из-за обильно дождей буквально затопивших Смоленщину, проезжие дороги превратились в непролазное болото, в котором прочно увязли тяжелые осадные пушки. Единственное, что мог сделать воевода – это попытаться нарушить подвоз припасов и провианта в крепость, но и здесь Фортуна не очень благоволила князю.

  Не собираясь сидеть, сложа руки, Лисовский почти ежедневно совершал вылазки из крепости, активно противодействуя войску Пожарского. Его лихие отряды не только нападали на фуражиров князя и тех, кто пытался помешать переходу границы отрядам подкрепления, но даже нападали на внешние посты русского лагеря.

  Зная характер противника и не исключая того, что Лисовский может рискнуть напасть на лагерь, воевода приказал выставить вокруг него три линии возов. Напротив лагерных ворот были выставлены легкие орудия заряженные картечью, с прислугой, готовой открыть огонь в любой момент.

  Подобная предосторожность князя полностью себя оправдала, когда ровно через неделю, рано утром, Лисовский предпринял попытку атаки русского лагеря. Сначала, пан полковник намеривался напасть на Пожарского ночью, но затем был вынужден отказаться от этой затеи из опасения, что впотьмах лошади могут переломать ноги. Поэтому, атака была перенесена на рассвет, когда сон сторожей особенно сладок, а всадники видят куда скачут.

  Время было выбрано весьма удачно, но пану полковнику противостоял не мене хитрый и грамотный противник. По приказу Пожарского с наступлением темноты внешние и внутренние караулы удваивались, а перед лагерными воротами ставились рогатки. Специально назначенные воеводой проверяющие рано утром обходили караулы и жестко наказывали тех, кого заставали спящим на постах. Благодаря этой строгости, появление польской кавалерии было вовремя обнаружено, и была поднята тревога.               

  Если бы возы были поставлены вокруг лагеря в одну линию, «лисовики» наверняка могли бы стремительным наскоком перескочить через рогатки и, сломив сопротивление караула ворваться в лагерь. Наличие тройной линии защиты русского лагеря вынуждало всадников пана полковника прорываться на ограниченном пространстве, сквозь узкое горлышко, где каждый метр простреливался насквозь караулом и пушкарями.

  Когда преодолев внешние рогатки «лисовики» ринулись в проем ворот, по ним сначала ударили из ружей и пищалей, а затем добавили залп картечью из двух пушек.

  Пока «лисовики» приходили в себя, встретив столь мощный удар по своим атакующим рядам, к месту боя подбежали поднятые по тревоге солдаты с оружием в руках. Те, у кого были ружья, укрывшись за возами стали стрелять по врагу, а у кого в руках были копья и бердыши, выстроились вдоль внутренних рогаток, готовые встретить врага во всеоружии.

  Общими усилиями русским воинам удалось не допустить прорыва врага внутрь своего лагеря, выиграв время для перезарядки пушек, чьи залпы принудили «лисовиков» отступить, потеряв убитыми, пятьдесят восемь человек. Именно столько мертвых тел лежал на подступах к лагерным воротам, а также в их проеме. Сколько тел унесли на себе убегающие лошади, трудно было сказать, но они были.

  Столь серьезные потери хоругви капитана Моросецкого, объяснялись тем, что в её составе почти не было панцирного войска. В основном это были легковооруженные гайдамаки, не имевшие серьезной защиты от пуль и картечи.

  Случись это в самом начале походов пана полковника и понесенные потери заметно умерили его наступательный пыл, но удачные набеги собрали под знамена Лисовского много искателей легкой добычи. К этому моменту у него было около трех тысяч человек, люди продолжали к нему идти и гибель шестидесяти человек, не была ему страшна. Узнав о неудаче, пан Александр ограничился лишь публичной хулой в адрес капитана Моросецкого и его предков, хотя в другой раз, наказание наверняка было куда белее серьезным.      

  Желая приободрить своих воинов и показать, что нападение на лагерь Пожарского – досадная неудача, пан полковник бросил панцирную хоругвь поручика Жолковского против одного из отрядов фуражиров противника. Молодой и азартный шляхтич точно исполнил приказ своего командира: - Пленных не брать. Все фуражиры, кто не успел ускакать или спрятаться от врага, были безжалостно посечены саблями, потоптаны конями и заколоты пиками.

  Вскоре, госпожа Фортуна вновь улыбнулась пану Лисовскому. Разведчики донесли, что по направлению к русскому лагерю движется обоз с осадными орудиями. Ни минуты не раздумывая, пан полковник решает напасть на обоз и отбить осадные орудия.

 - То для нас, подарок божий. Захватим орудия, значит, заставим Пожарского отступить от города. Без них пан воевода на штурм города не пойдет, а другие орудия вряд ли царь Дмитрий ему скоро пришлет – сказал Лисовский на военном совете и бросил на перехват обоза две хоругви под командованием капитана Моросецкого.

 - Смотри, вернешься без орудий – шкуру спущу, а привезешь их, озолочу – наставлял полковник подчиненного и тот полностью выполнил его приказ. Ведомое им войско выследило и напало на обоз с осадными орудиями. Сопровождавшая обоз охрана слишком поздно поняла, что перед ними враги, а не друзья, за что и поплатилась своими головами.       

  Обрадованный капитан послал к Лисовскому гонца с радостной вестью, а сам, как это было можно, двинулся с трофейным обозом. Казалось, что так хорошо начавшийся рейд и закончится удачно, но удача неожиданно отвернулась от Моросецкого. Захватив обоз с пушками, он утратил былую маневренность и быстроту передвижения и из охотника сам превратился в добычу. На переправе через Калиновый брод, отряд Моросецкого был атакован конницей князя Мстиславского посланного Пожарским для встречи обоза с тяжелыми пушками.

  Между противниками завязалась отчаянная схватка, победителем в которой оказался Мстиславский. Он не только отбил весь обоз в целостности и сохранности, но и смог нанести заметный урон противнику. Потери «лисовиков» перевалили за сотню, а в числе раненых оказался сам предводитель. От двух пистолетных пуль спас Моросецкого его прочный панцирь, но не смог защитить капитана от удара сабли его шлем. Лопнул как орех от молодецкого удара Петра Кошки и рухнул  на землю пан Моросецкий, обливаясь горячей кровью. Рана капитана оказалась для него роковой и через час он скончался.

  Когда беглецы сообщили Лисовскому о гибели капитана, гнев озарил его чело.

 - Собаке, собачья смерть – воскликнул пан полковник в адрес человека, что дважды подвел его в борьбе с Пожарским и выместил свою злость на тех, кто принес ему эту черную весть.

  Тем временем, царь Дмитрий Иоаннович отправил в Варшаву посольство во главе с боярином Иваном Собакиным. Император и Великий царь всея Руси желал получить от Сигизмунда ясный и простой ответ, что означает захват подданным польской короны русского города Гомель. И вновь августейший король говорил про рокош и невозможность отвечать за действия шляхетного воинства, что по личному порыву решило оказать поддержку гомельскому самозванцу.

  Сигизмунд очень надеялся, что его признание сидящего в Гомеле человека самозванцем сыграет свою роль в переговорах с посланцем царя. Что Собакин удовольствуется брошенной королем костью, но боярин оказался несговорчивым человеком. Восприняв признанием королем самозванства вора как само собой разумеющееся, он стал настойчиво требовать послать против Лисовского королевское войско. Когда же король в сотый раз повторил, что пока не может наказать Лисовского, Собакин спросил его, чем отличается война, от того, что происходит на русской границе под Гомелем.

  Взбешенный подобным вопросом, король Сигизмунд вскочил с трона и громко воскликнул: - Пусть царь Дмитрий сам решает, идет ли под Гомелем война или там рокош, на который король пока не может повлиять! Если он скажет, что это война, значит между нашими государствами идет война. Скажет рокош, с которым он сам сможет разобраться – значит рокош. Мы примем любое его решение!