Часть II. Правление и приобретение.

                Став великой государыней Всея Руси, Мария Стюарт, завела себе  привычку время от времени покидать Кремль, дабы узнать не по докладам, а воочию как живет простой московский люд.

  Так как ездить по улицам столицы и спрашивать своих подданных об их житье бытье долго и для правителя не с руки, Мария отправлялась в торговые ряды, благого, далеко ходить не было большой нужды. Прямо за стеной Кремля на площади, между храмом Покрова и Неглинскими воротами, находилось множество лавок с различным товаром, и где бойкая торговля шла с утра до самого вечера.

  Государыня специально не выбирала точного дня и часа для подобных выходов, предпочитая действовать сугубо по наитию. Вот и в тот день её, что-то толкнуло под руку призывая оставить кремлевские палаты и выйти на свежий воздух.

  Следуя неведомому зову, властным взмахом руки она прервала дьяка Курицына, что исполняя роль секретаря, нудным и противным голосом читал очередную важную бумагу. Сойдя с трона, Мария решительным шагом направилась в опочивальню, приказав служанкам переодеть себя в выходное платье. Кликнула конюшенному, чтобы готовил жеребца Рассвета, и по прошествию времени отправилась на торговую площадь, развеяться от дел и поговорить с простым народом.

  Будучи назначенной на пост государыни Московского царства, она была вынуждена принимать различные торговые и поместные делегации, чем ломала старые московские  устои, согласно которым замужняя женщина была обязана вести затворнический образ жизни и ни в коем случае не должна была показывать посторонним свои волосы и лицо.

  Церковь и государство строго следили за соблюдением канонов домостроя, но для Марии, как иностранки и государыни, было сделано исключение. Прибывших к ней посланцев она принимала, скрыв свое лицо под прозрачной кисеей, а рыжие волосы были тщательно спрятаны под отложной воротник шапки ерихонки, которую венчала символический венец. Его по приказу царя Ивана специально изготовили для правительницы из тонкого золота, щедро украсив его самоцветами.   

  Охрана государыни командовал стольник Никита Плетнева, который называла за глаза хождения правительницы в народ, «чертовыми». Так как было крайне трудно позволять царице свободно ходить между лавок с товарами, общаться с людьми и при этом сдерживать напирающую толпу любопытствующих москвичей и гостей столицы. Ведь для многих увидеть в живую правительницу Московии был единственный шанс в жизни.

 - Ох, беса тешим, матушка, - не раз и не два говорил сотник Марии, после очередной такой прогулки в народ. - Не сдержим, какого-нибудь черта, не доглядим, чего-либо, так государь с нас голову снимет.   

 - Не снимет, - беззаботно отвечала Плетневу Мария. - Скажешь, что такова была моя царская воля.

 - Как же, ему скажешь, ему объяснишь. Снимет и слушать не станет - горестно вздыхал сотник, явно надеясь разжалобить царицу, но та была непреклонна и хождения, новоявленного Гаруна аль Рашида продолжались.

  В этот раз, к большой радости Плетнева, государыня совершала конный выезд, благо её любимый Рассвет давно застоялся в конюшни. Подобный выезд позволял охранникам сдерживать напор любопытствующих зевак боками и копытами своих лошадей, а не теснить их руками и бердышами. Мало кто хотел бы, чтобы ему на ногу упало крепкое копыто царских жеребцов или чтобы их крепкие зубы как бы невзначай схватили его руку, плечо или что ещё хуже отгрызли ухо. Подобные случаи регулярно случались.

  Одним словом кони лучше помогали охранять государыню от назойливого внимания толпы, которая в мгновения ока заполняла торговую площадь, едва царица выезжала из Кремля через Спасские ворота.

  Вот и в этот раз не успела государыне со своей немногочисленной свитой приблизиться к товарным рядам и стала рассматривать разложенный на лотках и лавках товар, как площадь разом загудела, как потревоженный улей. Люди моментально облепили царский конвой, и принялись возбужденно переговариваться, а особо храбрые даже стали здороваться с Марией и даже заговаривать.   

 - Будь здорова, матушка! Как житие!? – слышалось из рядов любопытных.

 - Спасибо. Слава богу, хорошо, - без запинки отвечала правительница, не забывая добавить, - и вы не хворайте.

  Согласно не писаному правилу, люди сначала давали возможность царице осмотреть хотя бы часть товара и только когда, она доходила до Лобного места, начинали предпринимать попытки подать ей челобитную или пожаловаться на притеснения со стороны дьяка, боярина или на кого-либо из придворных.

  Так было всегда, но на этот раз все пошло иначе. Королевна ещё только углубилась в товарные ряды, когда к её коню, из толпы бросился молодой мужчина. Не убоявшись ни копыт и зубов коней царской стражи, ни копий и сабель, сидящих на них всадников, он вьюном проскочил под шеей одного из коней, и смело двинулся по направлению к государыне, держа раскрытыми высоко поднятые ладони рук.

  Видя, что незнакомец, рискнувший испортить церемонию выезда без оружия, Плетнев не ударил его ни саблей, ни кистенем, хотя руки очень чесались сделать это. Государыня не раз выговаривала сотнику за его поспешные действия. Единственное, что он мог сделать это попытаться оттеснить наглеца своим конем за пределы круга, пока государыня с интересом разглядывала товары одного из армянских купцов, которые тот, привез якобы из самой Индии.

 - Не вели казнить, вели слово молвить, государыня матушка! – выкрикнул нарушитель церемоний, ловко увернувшись от коня Плетнева и припадая перед Марией на одно колено.

  Государыня в этом момент, нагнувшись с коня, осматривала ларец ручной работы, учтиво протянутый ей торговцем. Вещица ей явно понравилась, и она собиралась приказать дьяку Курицыну купить его. С самого первого раза своих выходов в торговые ряды, Мария решительно отказалась брать у торговцев подарки, заявив, что намерена платить за любой понравившейся ей товар.

 -Так учила меня моя мать герцогиня де Гиз, и такова, моя царская воля - твердо говорила шотландка, величественно отказываясь от всякого дарового подношений.

  Крик незваного храбреца напугали её, но она быстро взяла себя в руки. Надменно, как и подобает королевне, взглянула на него, после чего рука сама взметнулась в жесте, призванного страже не мешать ей, общаться с просителем.

  Будь тот видом своим крестьянином или московским лавочником, королевна бы бровью гневно повела, и стражники Плетнева оттеснили, затоптали наглеца конями и фамилию с прозвищем не спросили бы. Однако одежда на незнакомце была не мужицкая, сермяжная из заморского сукна. Пояс его был богато украшен серебром и держался он очень уверено, как знающий себе цену человек, которого не погонят взашей как простого бродягу или праздного зеваку. А самое главное, горел в его глазах яркий огонь, и светилась в нем не похоть, страсть или восхищение, а желание сделать большое дело.

  Все это Мария поняла, едва встретилась взглядом с просителем и, желая удостовериться в правоте своих мыслей, громко спросила его, царственно держа голову на обозрении затаившего дыхание народа.

 - Чего тебе надобно от меня, добрый молодец? Милости ждешь, справедливости ищешь или службу пытаешь?

 - Милости для себя и справедливости для своих товарищей ищу я у тебя великая государыня! - воскликнул в ответ незнакомец. – Дабы могли бы мы сослужить службу верную да великую и отомстили собаке крымскому хану за все-то горе и обиды, что он нанес русскому народу своими набегами за долгие годы.    

  Услышав такие слова, народ ахнул, а сидевший на коне дьяк Курицын сморщился, как будто ему в род попала какая-то кислятина, и гневно тронув коня, подъехал к просителю.

 - О какой такой месте, ты говоришь, собака!? Не твоего ума это дело мстить крымскому хану, с которым у нас мирный договор заключен!  – набросился на чернобородого просителя дьяк, не обращая внимания на недовольный гул толпы.

 - Так я не от государя на крымчаков пойду, а от мира всего, ватагой, которой мирный договор не писан. Мне главное, товарищей своих из оков освободить, пороху с оружием получить, и пойдем громить басурман за Русь святую – нисколько не испугавшись Курицына, отвечал проситель, не сводя взгляд с королевны.

 - Да не Ивашка ли ты Кольцо, чьи подельники в Разбойном приказе сидят? Отвечай немедля! 

 - Да, я - Иван Кольцо, - смело признался чернобородый, не сводя глаз с королевны, - и прошу справедливости у государыни за своих товарищей, на которых поклеп возведен ногайским послом.

 - Взять его! В оковы! – взвился дьяк, обращаясь к страже, но в этот момент Мария больно стеганула хлыстом Курицына по ноге, и тот скривился от боли.

 - Молчать, собака! Я здесь решаю, кого в оковы, а кого миловать! – гневно цыкнула на дьяка шотландка и, не обращая на смятение среди стражников, приблизилась к Ивану Кольцо и заговорила.

 - Значит, ты меня, и все честной люд московский на войну с Крымским ханом подбиваешь? Кровь большую там пролить хочешь, а как дело ваше не выгорит сами в кусты да бабам под подол, а татары сюда придут? Снова Москву жечь будут!? - воскликнула Мария, сверля разбойника пытливым взглядом, но тот не испугался и не отвел взгляда.

 - Не придут, - уверенно заявил Кольцо, - слишком много они своих голов под Молодями положили. Никак не очухаются после той сечи. Как вспомнят, так порты меняют.   

  Сказано было без ухарской бравады, а с тем неторопливым достоинством, с которым мог говорить только участник той битвы и окруживший атамана разбойников народ в это сразу поверил. И если несколько минуту назад на Ивана Кольцо смотрели по-разному, кто с опаской, кто с восхищением его отчаянной лихостью, то теперь большинство людей смотрело на него с уважением, и чернобородый храбрец уловил этот настрой.

 - На большую войну с Крымом я тебя матушка не подбиваю, - с достоинством произнес атаман. - Ватаги набег и большая война, согласись, дела разные. Они издревна друг от друга раздельно ходят и потому, никакого укора к тебе со стороны татар за наш набег не будет.

 - Как не будет!? Ты ведь при всем честном люде ко мне за военной помощью обращаешься – удивилась Мария.

 - Я к тебе за милостью и справедливостью обращаюсь, а за помощью я к люду честному, московскому обращаюсь. Помогите православные порохом и припасами для похода на собаку, крымского хана! Христом богом прошу вас, братья! - Кольцо поклонился сначала Марии, а потом окружавшей его толпе. - Ударим мы в самое их сердце Бахчисарай проклятый и отомстим за всю пролитую ими кровь русскую, за души невинно убиенных братьев и сестер наших. Что погибли в тяжкой неволе татарской или были проданы в Туретчину, да прочие басурманские страны. Клянусь Вам, голов своих не пожалеем, а дело сделаем, отомстим поганым!

  Услышав слова атамана, люд московский забурлил, заговорил на разные голоса, но общий настрой толпы был ясен и понятен. Речь чернобородого ватажника пришлась им по сердцу и это, сильно не понравилось Курицыну. Опытный царедворец постарался сбить настрой москвичей переменить их отношение к опасному смутьяну. Поэтому он обратился к Ивану Кольцо в крайне пренебрежительном тоне, стараясь тем самым выставить атамана в неприглядном свете. 

 - И много у тебя людишек то наберется, чтобы самому крымскому хану угрожать, - воскликнул дьяк, при этом стараясь быть подальше от хлыста государыни. - Человек пятьдесят то будет?

 - Может пятьсот будет, а может и больше того наберется. На хорошее дело люди всегда с радостью идут - дипломатично ответил атаман, глядя при этом исключительно в сторону государыни.

 - Для большого дела и тысячи человек маловато, - подал голос Плетнев, - передавят вас татары как щенят.

 - Не передавят. Мы вместе с запорожцами по ним ударим. Им эти места хорошо знакомы. С атаманом Байдой они не раз ходили и на Козлов и на Перекоп и на Керчь. Тысячи три их точно будет.

 - Все равно мало. Перебьют вас татары - стоял на своем Плетнев.

 - Не перебьют. Я слово заветное знаю – твердым голосом, полный уверенности в своей правоте произнес Кольцо.

 - Какое ещё такое слово? От кого? – пробубнил сотни, но уже без прежнего апломба. Суеверие в те времена имело большую силу.

 - Старец святой сказал. Встретил меня в лесу, взял крестное целование и приказал идти к государыне. Она говорит, тебе обязательно поможет в деле этом праведном и слово тайное сказал.

  Услышав подобное откровение, толпа разом ахнула и вновь возбужденно заговорила, только на этот раз громче и звонче. Дружно перебрасывая свои напряженные взгляды с Ивана Кольцо на государыню и обратно. Было видно, что многие москвичи искренне поверили словам атамана. Другие в отличие от них сомневались, но молчали, выжидая, чем все это закончится.

 - Ну не слушай ты этого проходимца, государыня матушка. Соврет не дорого возьмет, – вновь подал голос Курицын, отчаянно стараясь зародить зерно сомнения в словах ватажника.

 - Да никогда святой человек с таким как ты душегубцем близко с ним разговаривать не будет. Видано ли это дело? святой старец и ты… - дьяк театрально всплеснул руками, показывая величину старца и мизерность Ивана Кольцо, но Курицын столкнулся с  достойным противником, у которого были свои козыря в рукаве.

 - С тобой, он точно не будет говорить, а вот со мной стал. Потому что у меня божья отметина на теле имеется - торжественно возвестил атаман и эффектно распахнул на груди кафтан. И тотчас, толпа во весь голос ахнула, увидев, что волосы на груди Кольца имели отчетливую форму вытянутого креста.

  Судя по тому, как быстро и проворно он это сделал, можно было понять, что атаман не раз и не два демонстрировал этот нерукотворный крест на своем теле. При виде, которого, женщины начинали истово креститься, а мужики завистливо вздыхали.

 - Да тать он и вор! С дружками своими ногайского мурзу ограбили, что ехал из Москвы домой. Троих посольских убили и мурзу ограбили до нитки. Дружков его повязали, вот он и старается их выручить. Сказки о поход на Крым нам рассказывает, небылицы всякие про святого старца плетет.