Другой большой идеей, которую Мария неустанно продвигала вперед днем и ночью, было создание в Москве русского университета, подобно знаменитым университетам Европы.

 - Франция, Англия, Германия и Италия имеют университеты. Даже поляки и шведы создали их. Чем ты, государь хуже этих правителей? – шептала королева на ухо Ивану, лежа на царской кровати. Эта идея очень понравилась государю, но осуществить её мешала война с поляками за Ливонию.

 - Погоди, вот вернем себе земли предков, заключим мир и станем строить твой университет. Ничуть не хуже чем в Европе – клятвенно обещал государь Марии и та, была рада верить его словам.

  Грозный, несмотря на то, что определил шотландку в наложницы, относился к ней с должным вниманием и уважением. Как-никак королева, а не княжеская или дворянская дочка, что были готовы безропотно взойти на ложе государево. В отличие от них, свой характерец Мария нет-нет, да проявляла. Так королевна, добилась от царя разрешение совершать раз в месяц конные прогулки по ближайшим окрестностям Москвы. Ловко сославшись на пример его матери Елены Глинской, с разрешения мужа совершавшей нечто подобное.

  Пусть под вуалью, в сопровождении многочисленной охраны, что окружала её плотной толпою. Пусть официально это было объявлено как посещение королевой монастырей, но она ездила и при этом раздавала милость всем, кого она встретила на своем пути. Вся дворцовая челядь и приближенные только сокрушенно качали головой от столь дерзкого нарушения домашних устоев, но Марии все сошло с рук. Ведь королева может позволить себе то, что не могут все остальные. 

  Ивану очень льстило иметь возле себя красивую и образованную женщину, которая по своему происхождению и положению была чуть-чуть ниже его. А отсутствие рядом с ней  многочисленной прожорливой подобно саранче родни радовало государя в двойне. Не нужно было никому раздавать земли государевы и одаривать деньгами из казны.

  Одним словом между царем и Марией были устойчивые и разумные отношения, где каждая из сторон шла на определенные, взаимовыгодные компромиссы. Единственное, что сильно омрачало их – это вопрос о вере. Несмотря на все уговоры, шотландка ничего не хотела слышать о возможности перемены религии.

 - Я отказала в этом Елизавете Английской, отказываю и Государю русскому. Вера – это не постель, которую можно разделить по принуждению. Вера – это выбор души и ею нельзя торговать! - восклицала шотландка, вызывая у государя сильное недовольство, так как её упрямство рушило тайные царские планы. Многие советники предлагали подвергнуть королевну порке, которая обязательно сломает, её гордый характер.

 - Станет как шелковая, государь, не с первого, так со второго раза – уверенно твердили они в царские уши, но самодержец не соглашался с ними.

 - Мне рядом с собой королеву нужно иметь, а не безвольная кукла – с негодованием говорил он в ответ и начал вести усердную осаду, следуя старой поговорке про то, что один человек – один палец, а для игры на арфе нужны две руки. Много таких «пальцев» было в окружении Марии, и одним из них была Марфа.

 - Уступила бы ты государю, матушка. Ведь не в магометанскую веру он тебя склоняет со всяким там обрезанием и прочим непотребством, не приведи господи. Все тоже, только крест другой да перстоналожение иное - увещевала королеву знахарка, но та была неприступной как кремень.

 - Отстань. Не твоего ума это дело! – жестко отрезала Мария.

 - Ясное дело, что не моего ума, - покорно соглашалась Марфа, - да только стоит ли оно того, твое упрямство? Согласилась бы и давно царицей была, а так…

 - Меня вполне устраивает мое нынешнее положение при государе.

 - Оно понятно, устраивает. Да только твое место не в постели у государя, а рядом с ним на троне. Постель она до поры до времени сближает, а потом туда другие забираются раз  место на троне свободно.

 - Замолчи!! А не то прикажу выпороть на конюшне! – Мария в гневе схватила со стола чашку и бросила её на пол. Отчего лежавший на пуфике кот Мафусаил разом вскочил и с испугом уставился на хозяйку.

 - Твоя воля, государыне. Да только против правды не попрешь. Твое место рядом с государем на троне и больше никого. И ты это прекрасно знаешь.

  Королева стала лихорадочно искать, что ещё можно было бросить, но теперь в знахарку, однако появление дьяка Онуфрия прервало их энергичный разговор.

  Войдя в палату Марии, дьяк развернул указ и торжественно зачитал царский указ об отделении от королевны Марии новорожденных детей Дмитрия и Анастасии. Делалось это для воспитания их в православной вере и ради здоровья королевны и дальнейшего продолжения потомства.

  Не сильно искушенная в тонкостях русского языка, Мария Яковлевна не поняла полных язвительности строк о продолжении потомства. Слова дьяка о том, что ей запрещено видеться с детьми застили ей разум.

  Выкрикнув подобно раненой лебедицы, она бросилась на Онуфрия и попыталась вцепиться ему в бороду, но дьяк в последний момент успел отскочить в сторону. Что королева в этот момент кричала по-французски вперемешку с английским, история умалчивает. Однако когда дьяк докладывал царю об исполнении его воли, он сравнил шотландку с «лютой тигрой».

 - Чуть глаза мне не выцарапала своими когтями, ну чистый зверь. Охолодить надобно бы бабу, государь. Не ровен час и на тебя с кулаками бросится - хитро подкатывал к Грозному дьяк. Отнятие детей он посчитал концом влияния Марии на царя и жестоко просчитался.

 - Какая она тебе – баба, холоп!!? Она была и есть королевна московская! – грозно воскликнул государь и Онуфрий тотчас бухнулся лбом в пол и стал потихоньку отползать. Крепко англичанка государя зацепила, не время на неё поклеп возводить.

  Что касается самой Марии то весь остаток дня и все последующие дни, она провела, обливаясь слезами, горько стеная от охватившего её горя.

 - Как он может так поступать со мной!? Деспот!! - в голос рыдала шотландка, уткнувшись в плечо Марфы, которая нежно поглаживала её по голове и время от времени подавала королеве, то стакан с водой, то носовой платок, то целебной нюхательной смеси.

 - От таких вестей не только здоровье все растеряешь, умом тронуться можно – сочувственно говорила знахарка, преданно разделяя невзгоды своей подопечной. Что, впрочем, не мешало ей, регулярно извещать царя о состоянии королевны.

 - Страшно переживает, государь, страшно. Поисхудала она бедная, страсть. Одни только глаза и остались. Того и глядишь и заболеть может. После родов то всякое с женщиной может случиться – предостерегала Марфа царя.         

 - Раз она от своей веры отойти не хочет - пусть страдает. Христос терпел и нам велел, - властно изрек Иван, - а в отношении здоровья её, так это твоя забота! Умрет и тебе не жить! В котле, живьем прикажу сварить.

  Получив столь жесткую инструкцию, знахарка с утроенной силой принялась обхаживать Марию, но как всякая хитрая женщина стала действовать издалека.

  Вечером этого дня, когда состоялся разговор с царем, Марфа явилась к седевшей под караулом королевне с небольшим медным кувшином.

 - Беда у нас, матушка, - потухшим голосом произнесла знахарка. - Дмитрий хорошо грудь кормилицы принял, а вот Анна (Мария никак не могла привыкнуть к имени Анастасия и упрямо именовала дочь Анной), не берет и все. Твое молоко требует. Будь добра нацеди его для дочки своей.

  От этих слов шотландку словно пружиной подбросило с кровати. Трясущимися от волнения руками сбросила она с себя халат и что есть сил, стала сцеживать из распухшей груди молоко. Сколько слез упало в кувшин вместе с каплями молока, ведает один бог, но королева честно выцедила всю грудь и взялась за вторую, но знахарка остановила её.

 - Полно матушка, полно. Хватит твоей дочери и на сегодня и на завтра – досталось материнское молоко девочке или нет, не так важно. Новорожденная царевна не страдала от голода и невнимания, но вот её бедная мать, прочно села на крючок заброшенный Марфой. Ещё трижды приходила она к королеве с кувшином, после чего сказала, что государь сильно осерчал, узнав, что Мария тайно кормит дочь.

 - Пока ничего не сказал, но боюсь, в скором времени запретит он это делать – сказала Марфа, старательно отводя в сторону глаза.

 - Но как можно запретить!? Ведь она умрет!! – Мария клещом вцепилась в рукав знахарки и, развернув её к себе, стала пытаться заглянуть Марфе в глаза.

 - На все воля государя – со вздохом отвечала та.    

 - Как так воля государя!? Она моя дочь!! Она не может умереть!! 

 - А, что ты мне это кричишь?! Он завтра здесь будет, вот ты ему и скажи!

 - И скажу!! Все скажу!!

 - Вот и скажи!

  Стоит ли говорить, что всю ночь, шотландка не сомкнула глаз в ожидании визита государя. Сколько умных и красивых слов улеглось в её голове, образовав столбы высокой речи. Сколько правильных и значимых аргументов и ссылок было в ней, но едва государь переступил порог палаты, как все разом вылетело из ума шотландки.

  Одна мысль, что её дочь может погибнуть от голода, вытеснила все из головы молодой женщины. Ноги её подкосились, и она упала на колени перед царем.

 - Всякая мать имеет возможность наслаждаться близостью со своими детьми. Всякий зверь, птица, рыба и даже букашка находятся рядом с ними и защищают их от невзгод, потому что таковая суть природы и божий помысел. Великий грех разлучать мать с детьми и лишать её счастья материнства. Зачем ты так жестоко поступаешь со мной!? Зачем хочешь, чтобы дочь моя Анна умерла от разлуки со мной!? Разве она не твоя плоть от плоти, кровь от крови!? Зачем тогда ты дал ей жизнь!? Скажи!? – требовательно воскликнула шотландка, обливаясь горькими слезами, вперив жгучий взгляд в царя Ивана.

 - В том, что разлучение матери с детьми – великий грех, полностью с тобой согласен, - отвечал государь женщине. - Клянусь господом нашим богом Иисусом Христом, что никогда бы я не посмел совершить его, если бы не политика и интересы государства. Дети, рожденные тобой по своей крови и положению порфирородны, хотя мы и не состоим в законном браке. Нет никого в этом мире, кто был бы по своему положению выше их. Только ниже или ровня им. Поэтому, долг мой перед Богом и людьми воспитать их в православной вере и никакой другой. Поэтому и отняли их у тебя, чтобы не оказывала ты на них своего католического влиянию и не воспитала их тайными католиками.

 - О как жестоки твои слова!! – воскликнула Мария, обливаясь горькими слезами. - Как зло ты распоряжаешься нашими детьми, попирая законы божьи! Бог накажет тебя!

 - Я готов ответить перед господом, - твердо заявил государь. - Но и ты неправа, говоря мне эти упреки. И ты, и я господари на этой земле, на этом свете и не все наши действия и желания руководствуются законами божьими и людскими, ибо правит нами государство. Что касается судьбы детей наших, то все в твоих руках. Я говорил это раньше, говорю и теперь. Выбирай!

  Государь властно стукнул своим посохом об пол и, развернувшись, покинул палату, оставив Марию безутешно рыдать лежа на полу.

  Наверняка для общего состояния королевы это разговор ничем хорошим не кончился, если бы Марфа не взяла бы дело в свои крепкие руки.

 - Гляжу я на тебя матушка и удивляюсь, - говорила знахарка, отпаивая трясущуюся от рыданий шотландку. - По своему рождению королева, знаешь пять языков, наукам всяким обучена, а в житейском деле дура-дурой, прости ты меня господи. Обмануть мужика не можешь.       

 - Как это обмануть? – икнула от удивления Мария.

 - Ты воду пей, а не глотай. Медленно, медленно – приказала хитрая знахарка, - медленно, а то заикаешься, и никакой заговор не поможет.

 - Как это обмануть? Ведь государь от меня требует сменить веру, а я не могу сделать это - стоически произнесла шотландка и попыталась гордо вскинуть голову, но у неё это плохо получилось и она, опять принялась икать.

 - Пей, горе мое горемычное и нечего глазами водить. Это горю твоему не поможет, точно говорю, - Марфа дождалась, когда королева выпила всю воду и продолжила разговор.

 - Он требует, чтобы ты веру сменила, так ты притворись, - по слогам произнесла знахарка, стараясь донести до сознания Марии свою мысль. - Скажи, что согласна пойти с ним под венец, но публично от веры своей отрекаться не будешь, так как это лишит тебя английской короны. Перекрестишься перед всеми по-нашему, к иконам подойдешь, поцелуешь их, службу всю отстоишь и будешь государыней. Скажи царю так и он согласиться.               

 - Но это низкий обман. Это не есть хорошо! – с негодованием воскликнула Мария.

 - Тебе дети нужны? Ты Анну спасти хочешь?!

 - Да, всем сердцем!!

 - Так выбирай, что тебе ближе дети или обман – поставила вопрос ребром Марфа.

 - Я, я должна подумать – неуверенно произнесла королева, припертая к стене словами знахарки.

 - Да, что тут думать. Тут действовать надо. Анну спасать, а не думать – в негодовании воскликнула знахарка, но Стюарт твердо стояла на своем.

 - Мне надо подумать – заявила королевна и хорошо изучившая её характер Марфа, моментально отступила назад. Но только для того, чтобы начать наступление с другой стороны.

 - Думай, конечно, это твое право, но только не долго. Сама понимаешь, - с многозначительным намеком сказала знахарка. Она на секунду замолчала, а потому как будто, что-то вспомнив, произнесла. - А хочешь, я тебе матушка, гадалку приведу. Она тебе хоть по бобам, хоть по картам всю правду скажет о том, что было, что будет и чем сердце успокоится.

 - Гадалка? Зови гадалку! Пусть карты раскинет – обрадовалась шотландка, вспомнив цыганку с постоялого двора, гадавшей ей по руке.

 - Только ты об этом никому не говори, - предупредила Марфа, - а то потом хлопот не оберемся, ни ты, ни я. Не любят церковники гадалок.

 - Веди – коротко приказала Мария и знахарка исчезла.

  В поздний час, миновав благополучно стоявших у дверей стрельцов, Марфа привела к королеве невысокого роста женщину. Невзрачная на вид, она обладала тремя особенностями. Несмотря на преклонный возраст, волосы у гадалки были черными как вороново крыло без единого седого волоса. Когда она сняла с головы платок, они заструились густой волной, непроизвольно порождая в умах мысль, что хозяйка их явно непростая женщина в этом мире.