В преддверии похода на Новгород, певец не был нужен Субудаю и весь вечер приготовлений, он просидел у порога юрты в компании со своим рабом.

 - Кипчак сказал, что завтра войско двинет на Новгород, - негромко сказал Баян, внимательно вглядываясь в суету лагеря. – Значит, пришла твоя пора.       

  Под этими словами, певец подразумевал побег, о нем мечтал каждый русич оказавшийся в монгольском плену. Об этом между двумя пленниками было давно говорено, но певец все откладывал, ждал удобного момента.

 - Сегодня вечером хороший буран будет. Кости так и ломит, а это верная примета – гусляр провел руками по коленям, как бы желая успокоить мозжащие суставы.

 - Снег хорошо скроет тебя от глаз ночных сторожей и поможет добраться до леса, через овраг, куда сбрасываются лагерные отходы.   

 - Буран – это хорошо, – согласился с Баяном раб. - До леса доберусь, а вот дальше идти будет трудно. Уж очень крепко стерегут они подходы к своему стану.

  Он сокрушенно вздохнул, и его слова были чистейшей правдой. Не проходило и недели, чтобы кто-то из русских пленных не попытался, бежать из вражеского лагеря. Поодиночке или малыми группами им удавалось вырваться из лап неприятеля, но всякий раз они возвращались обратно. Точнее сказать возвращались их головы. Насаженные на колья, они находились по всему лагерю, для устрашения, как оставшихся пленных, так и своих воинов.      

 - Что крепко стерегут, то верно. Но стерегут в основном дороги и большие тропинки, а ты пойдешь напрямик через чащу. Чащобу степняки ох как не любят и боятся.

 - Ясное дело, что не любят. Там снега по пояс, а по нему далеко не убежишь.

 - Убежишь, - уверенно заявил гусляр собеседнику. - Я для этого дела у кипчаков, что охраняют обоз с награбленным в Торжке со всяким добром, лыжи выменял.

  Взглядом Баян показал на небольшой продолговатый сверток, сиротливо притулившийся у края кошмы.

 - У кипчаков лыжи выменял? – удивился пленный, с трудом принимая слова Баяна на веру. Каждому пленному, было, строго настрого запрещалось подходить к саням, на которых лежали тюки с награбленным добром. Ослушание каралось немедленной смертью.

 - Чего тут удивительно? Голод у них так желудки сводит, что они позабыли о приказе и разрешили мне посмотреть тюки двух саней, пока они потрошили баранью голову, что подарил мне Субудай.

 - Баранья голова за лыжи – эти неравнозначная цена.

 - Равнозначная, если к ним добавить содержимое этого мешка – Баян проворно подтолкнул к ногам раба мешок, глухо звякнувший металлом.

 - Что это? 

 - Твой доспех, Коловрат. Негоже славному витязю, чье имя нагоняет страх на монголов, являться к людям в этом рубище.

 - Ты прекрасно знаешь, что я не Коловрат. Я только сражался рядом с ним в том бою и не смог прикрыть боярину спину – с тяжелым вздохом молвил раб и порывисто сжал свои крепкие руки, остро переживая потревоженное Баяном недавнее прошлое.

  Тогда чей-то ловко брошенный аркан прочной удавкой захлестнул воина и, повалив на снег, потащил в сторону от сечи. Все было сделано так быстро и неожиданно, что никто из бившихся с врагом воинов в горячке схватки  не успел закрыть спину Коловрату. Миг и стрела, выпущенная из тяжелого монгольского лука, вонзилась в темно-красный плащ витязя, пробила кольчугу и поразила в сердце.

  На всю жизнь, запомнил пленный как к смертельно раненому Евпатию, подскочил десятник Берке, перевернул умирающего витязя на спину и с торжествующим криком вскочил ему на грудь двумя ногами. Как захлебывающийся собственной кровью воитель стремился столкнуть с себя сапоги монгола и как безвольно упали на снег его обессиленные руки.   

  Спеленатый арканом воин приподнялся и попытался прийти на помощь Коловрату, но что-то тяжелое ударило его по затылку, и наступила тьма.

 - Сейчас - это не имеет никакого значения. Сейчас людям нужен живой символ, воин, разгромивший страшного врага, и значит пришла пора тебе воскресать, Коловрат.

  В голосе Баяна было столько силы убеждения, что у сидевшего рядом с ним человека что-то надломилось в душе, но чувствии вины продолжало её терзать.

 - Я не смог защитить его. Он погиб, а я остался жив. Я не достоин его имени – глядя в сторону, глухо произнес пленник, но гусляр не услышал его.

 - Сколько человек осталось в живых после этого боя?

 - Говорят, что с десяток. Когда они сложили оружие, хан оказал им милость и отпустил их по домам. А я остался здесь – в голосе воина было слышно сожаление, но было непонятно, о чем он жалеет.

 - Хан действительно верный данному слову отпустил их домой. На своих ногах, живыми, но только с изувеченными руками. Так повелел хан ради собственного спокойствия.   

 - Откуда ты это знаешь?!

 - Кипчак рассказал. Я как-то раз показал, как готовят медовуху, и она развязала ему язык. Он много чего интересного тогда рассказал, а потом неделю сторонился меня. Вот так – назидательно молвил гусляр. - А теперь скажи, не потому ли ты остался в живых, что не выпустил из рук меча, а те, кто его выпустил, теперь ложки до рта донести не смогут? Те, кто сдался теперь сидят как тараканы запечные, а тебе предстоит продолжить дело Коловрата. Не видишь ли ты в этом волю господа?

 - Никто не поверит, что я боярин Коловрат. Я ведь лицом на него ни капли не похож – больше по привычке, чем из несогласия молвил бывший ратник, но у Баяна имелся готовый ответ.

 - А в этих краях рязанца Евпатия Коловрата мало кто знает в лицо. Да и не надо это никому. Ты ведь не лицом, а руками и сердцем будешь продолжать дело Коловрата, и бить врага. Ведь так же?!

 - Да – как бы нехотя, с определенным сомнением согласился собеседник, и Баян тут же поспешил закрепить достигнутый успех.

 - Сейчас главное поднять народ на борьбу с врагом. Сплотить его возле себя и бить монголов, где только можно. Сначала ватагой из местных крестьян, затем если повезет малой ратью городков, а там и княжеская дружина подойдет.

 - Так уж и подойдет – усомнился собеседник.

 - Подойдет – заверил Баян. - Кипчак проговорился, что Субудай очень этого опасается князей Михаила и Ярослава. Голод заставляет монголов разделиться на несколько частей, искать себе прокорм на разных направлениях и это делает их уязвимыми для внезапных ударов. Каждый удар, что ты нанесешь по ним, обернется сильный вред, а как с ними сражаться ты теперь знаешь.   

 - Да, знаю – молвил ратник, и кулаки его вновь сжались от злости. В этот момент ему отчетливо вспомнились слова Коловрата, говорившего, что если каждый из дружинников убьет по одному монголу, то война будет выиграна. Говоря так, воитель шутил, но в его словах была скрыта, большая истинна.

  Руки воина потянулись к мешку и раскрыли его горловину. Как он и ожидал, его глаза увидели кольчугу Коловрата с грудной бляхой, на которой красовался конь. Там же лежал темно красный плащ с дырой от стрелы и следами запекшейся крови, а также шлем с маской закрывавшей лицо. Все эти вещи действительно были вещами Коловрата.

 - Извини, меча достать не смог. За клинок другая цена, да и зря внимание привлекать к себе не хотелось. Кипчакам я сказал, что плащ мне нужен для тепла моей спине, шлем как чаша для гадания, и они поверили, или сделали вид, что поверили. Уж больно есть им в тот вечер хотелось.

 - А кольчуга?

 - А кольчугу, я попросту стащил. Так удачно стащил, что сразу молодость вспомнил, когда на торгу пироги у торговок воровал. Главное быстро спрятать на себе вещь и не показывать вида, что украл. 

 - Здесь почти все вещи Коловрата, как тебе удалось их найти? – спросил воин, затягивая мешок.

 - Искать всегда легко, когда знаешь, где что лежит с усмешкой молвил гусляр. Кипчак проболтался, когда рассказывал, как спорили за меч Коловрата монголы. Сначала его хотел взять булгарин Гази-Барадж, но тысячник Менгу-Темир, но и он недолго владел клинком. Хан Аргасун отобрал его у него и держит в своем шатре по праву победителя.

 - Победитель – пленник мрачно усмехнулся. – Примчался, когда мы Хостоврула добивали и ударил в спину. 

  Он хотел сказать ещё, что-то в адрес Аргасуна, но Баян прервал его.

 - Не ровен час кипчак придет, а мы ещё о самом главном не поговорили. Если соберешь крепкую рать, то сможешь сделать то, что не смог сделать Коловрат. Теперь ты хорошо разбираешься в монгольских бунчуках и легко отличишь знамя чингизидов, от знамени  личного тысячника верховного хана.

 - Теперь смогу – согласился с ним ратник.

 - Тогда одним хорошим ударом, ты сможешь заставить их отступить. Помни, Субудай больше всего боится за чингизидов. Одного Кюльхана ему монголы ещё простят, но больше никого. В противном случае по возвращению ему забьют рот камнями – гусляр замолчал, а затем положил руку на плечо собеседнику. - А теперь давай прощаться, Коловрат. Бог даст, ещё свидимся, а не даст, не поминай горьким словом.

 - Свидимся, Баян. Обязательно свидимся – ответил ратник и пожал в ответ легкую руку гусляра.   

  Как и предсказывал Баян, к ночи разыгралась снежная метель, в которой ничего не было видно в пяти шагах. Ночью, по требованию гусляра, пленник вынес из юрты горшок с нечистотами, беспрепятственно дошел до оврага и был таков.

  Так закончил свою жизнь безымянный раб и начал свою вторую жизнь, мститель Евпатий Коловрат.      

                Глава III. Испытание соблазном.

                Коротко ли долго, но к средине марта первые монгольские разъезды достигли южных окрестностей озера Ильмень, а затем и берегов Волхва. Когда перед их глазами появились стены Новгорода, то разведчикам Субудая стало ясно, что их прихода ждали и готовились.

  Проявлялось это не только в том, что с появлением на зимней дороге всадников на стенах и башнях города сразу возникло движение. Среди караульных началась суета, зазвонил набат и все стены, обращенные к правому берегу Волхва заполнили люди.

 Все это за время похода для степняков стало привычным делом. Главным признаком того, что город изготовился к обороне, было полное отсутствие посада перед стенами Новгорода. На этом в самой категоричной форме настоял воевода Ратибор, чем нажил большое количество врагов среди новгородцев.

  Жители Новгорода имели довольно таки своеобразную оборонную тактику. Узнав о том, что к стенам города приближается враг, они сооружали перед посадом высокий частокол, за которым укрывались солдаты для отражения натиска противника.

  При этом, частокол мог не охватывать город плотным кольцом. Прижимистые  на военные траты новгородцы, как правило, ограничивались частичным созданием оборонительного палисада. Если Новгороду угрожали немцы, частокол возводили на левом берегу Волхова, если владимирцы и суздальцы, то на правом берегу. 

  Узнав о приближении войск Бату, горожане по привычке изготовились сооружать перед посадом частокол.

 - Мы завсегда палисад против ворога строили. И против ливов, и против эстов, и против самого Андрея Боголюбского – уверенно загибали пальцы на руках спорщики, когда на вече обсуждался вопрос о подготовке города к осаде.

 - Никто так Новгорода и не взял, и монголом с ханом Бату его не взять. Отобьемся! – уверено говорили сторонники Твердило Ивановича, азартно потрясая кулаками.

  Для того чтобы произвести слом в сознании горожан и согласиться с требованиями воеводы Ратибора, тому пришлось обратиться за помощью к беглецам из Торжка. Доставленные разведчиками воеводы в Новгород, новоторы рассказали об осаде родного города, и какую помощь монголам в этом деле оказали посадские строения.

  Только глядя на изможденных мучениями людей, слушая их рассказы об ужасах творимых пришельцами, новгородцы согласились на снос всех деревянных построек перед внешними стенами города. Единственное, что горожане отказались сносить был высокий палисад на правом берегу Волхова, охранявший район Торжища и торговые склады ганзейцев, в торговый союз с которыми вступили новгородские купцы.

  Как не доказывал Ратибор вече, как не убеждал купцов в опасности оставления этих деревянных сооружений, все было бесполезно. Новгородцы упрямо доказывали, что этот палисад является частью оборонительных линий города и убирать его – означало нанесение защите Новгорода серьезного ущерба.

 - Смотри, какие высокие стены у этого палисада. Не всякая лестница до его края достанет – увлеченно доказывали новгородские «Фемистоклы» воеводе, не желая слышать ни каких его аргументов в защиту своего мнения.

 - Ну и что, что из них монголы настил соорудят или забросают обломками ров? Даже, если мы все уберем, они эти доски и бревна из соседних деревень доставят.

 - Доставят, не спорю, но зато, сколько время при этом зря потеряют. А тут все рядом, под  боком, в готовом виде – доказывал воевода, но его не слышали. Мысль о том, что столь основательно сооруженные склады и амбары нужно было разбирать, являлась для «золотых поясов» невыносимой.

 - Мы для чего вас с князем пригласили? Чтобы защищать Новгород – вот и защищайте его – продолжало стоять на своем вече и Ратибору так и не удалось сдвинуть дело с мертвой точки. Палисад на правом берегу Волхова остался, но все содержимое торговых складов было переправлено за реку, в Детинец, а точнее сказать на подворье архиепископа Новгородского. После того как Новгород получил статус вольного города и власть перешла из рук князя в руки вече, Детинец перестал быть место княжеской резиденции.

  Не желая порождать раздор среди первых людей города, вече решило передать Детинец со всеми его сооружениями во владение новгородского архиепископа, что и было сделано. Приглашенный же князь и его советники селились в те дома и хоромы, которые им отводили новгородцы и зачастую эти места отражали степень уважения вече к князю.

  Ярослава Всеволодовича, несмотря на то, что он так много сделал для защиты Новгорода от немцев, ливов и эстов часть именитых купцы откровенно не любили. Своими активными действиями против Ордена Меченосцев, князь ставил под угрозу их торговый союз с Ганзой. Ради этого они закрыли глаза на то, что немцы захватили Юрьев и все другие русские владения по ту сторону Чудского озера, что в свое время простирались до самой Двины.