В молодые годы меркиты похитили жену Чингисхана и будущему покорителю вселенной, пришлось воевать с похитителями, чтобы вернуть себе Бортэ. Находясь в плену у меркитов, она родила Джучи и, несмотря на то, что после освобождении жены хан признал ребенка своим сыном, многие из его близкого окружения так не считали.

  Мало того, что они были не согласны с этим, так по прошествию лет посмели сказать об этом великому хану в лицо. Перед походом в Среднюю Азию, четвертая жена Темуджина  татарка Есуй, во всеуслышание посоветовала хану объявить имя своего официального наследника. Как потом Джучи проклинал эту змею, что так сильно околдовала его отца своим прекрасным ликом и статным, податливым телом.

  Услышав её слова, Джучи подумал, что отец предаст казни Есуй или жестоко накажет женщину, посмевшую что-то публично советовать великому хану и уж тем более лезть в дела государства, но Чингисхан этого не сделал. Более того, он посчитал слова жену мудрыми и в присутствии сыновей и военачальников объявил своим наследником Джучи.

  Вот тут-то и нашлись люди, посмевшие усомниться в первородстве Джучи, и одним из них был младший брат Джучи - Чагатай. Именно он вскочил со своего места и громко оспорил право Джучи называться чингизидом. Оскорбленный, старший брат бросился на обидчика, и между ними завязалась яростная драка.

  С большим трудом стража растащила драчунов, успевших порядком намять друг другу бока. Такое недостойное поведение братьев отвратило от них милость отца, и наследником престола был назван третий сын Чингисхана – Угедей, отца Гуюка.

  Столь неожиданное возвышение отца в придворных рангах не могло не сказаться на мировоззрении Гуюка, посчитавшего с подачи своей матери, подобное решение деда абсолютно правильным. И не столько в отношении своего отца, сколько в отношении Джучи, со всеми вытекающими последствиями.

  Скоропостижная смерть Джучи после окончания среднеазиатского похода, только подлила масла в огонь домыслов и пересуд, вокруг его права на первородство. Одни говорили, что принца отравили его тайные недоброжелатели, явно подразумевая под этим Чагатая. Другие заявляли, что Джучи погиб на охоте в результате хорошо подстроенного несчастного случая и снова косились на младшего брата. Третьи утверждали, что первенца устранили по тайному приказу самого великого хана, который заподозрил сына в желании превзойти отца и раньше времени захватить власть.

  Вот такое грязное наследство досталось детям Джучи, которые согласно решению деда были признаны чингизидами. Двоюродные братья и их матери не посмели спорить с волей великого хана, но осадочек в родственных отношениях остался. Когда же Бату был назначен верховным ханом похода на булгар и урусов, вся эта ядовитая взвесь, тихо лежавшая на дне, пришла в движение и бурно выплеснулась наружу в самый опасный момент похода.

  Гуюк с сыном Чагатая Каданом, постоянно действовали в отдалении от главных сил монгольского войска, согласно воле Субудая, не желавшего лишний раз сталкивать лбами Батыя и Гуюка. Старому полководцу хватало Бури с Аргасуном, которые также считали, что Батый не по праву занимает место верховного хана. 

  Когда добычи и провианта хватало на всех, этот вопрос между чингизидами не обсуждался. Когда же наступил режим жесткой экономии, Батый по праву верховного хана получал лучшую часть добычи, а остальные довольствовались её остатками.

  Не будь у Батыя подмоченной родословной, подобное деление не вызвало бы среди принцев крови никаких протестов. Однако такой пункт был и пробирающиеся окольными путями через заснеженные леса, вынужденные питаться тем, что пошлет бог Сульде и Тенгри, принцы крови возроптали. Почему они, чьи отцы общепризнанны сыновьями великого хана, должны отрывать от себя и отдавать лучшее человеку и его братьям, в чьих жилах с большой вероятностью течет кровь меркита Чильгира.   

  Чем дольше сохранялся этот режим экономии, тем сильнее становилось недовольство Гуюка с Каданом. По воле Батыя и Субудая им доставались самые трудные и самые худшие участки для кормления в холодную русскую зиму. Оба чингизида возлагали большие надежды на военный совет, где они собирались сказать Батыю в лицо все, что накопилось у них в душе, но благодаря хитрости Субудая совет прошел без их участия. На подходе к ставке Батыя, принцы узнали, что верховный хан решил идти на богатый Новгород, а им для кормления опять досталось худородное направление.

  Скажи им это Батый в лицо и простой перепалкой дело бы явно не кончилось. В грядущем споре Гуюк очень рассчитывал на поддержку Бури и Байдара, однако не сложилось. Бури получил на кормление богатый Псков, а Гуюк заштатный Торопец и туманную перспективу похода на Смоленск.            

  Не будь у гонца Батыя пайцзы с изображением кречета, принцы бы посчитали себя оскорбленными и приказали бы забить его камнями. Однако обладатель этой пайцзы, согласно табелю о рангах Ясы выполнял волю самого великого хана Угедея, и неповиновение ему являлось открытым бунтом.       

  Скрепя сердцем принцы подчинились приказу верховного хана, пошли на юг и захватили Торопец. Однако запасов в городе оказалось очень мало. За зиму урусы сами съели большую их часть и над воинами Гуюка, со дня на день должна была вновь нависнуть угроза голода.

  Единственным выходом из сложившейся ситуации был немедленный поход на далекий Смоленск и потому, не откладывая дело в долгий ящик, чингизиды решили покинуть Торопец. Забрав все, что только можно было забрать, монголы оставили разоренный город и двинулись на юг, через опостылевшие им уруские леса.

  Мелко мстя Бату, который за время похода своими приказами постоянно ущемлял их гордость, принцы не стали спрашивать разрешения у верховного хана на этот поход. В своем послании к Бату, они извещали его о принятом ими решении, ставя двоюродного брата перед свершившимся фактом.

  Через два дня, войско принцев нагнали гонцы Субудая. Старый полководец извещал принцев о трудностях штурма Новгорода и говорил о возможности призвания их войск для взятия «злого» города урусов.

  Эти известия вызвали взрыв негодования чингизидов. Долго кипящий внутри их душ гнев вырвался наружу подобно огнедышащей лаве.

 - Когда у него все было хорошо, он держал нас в черном теле, позволял нам питаться объедками со своего ханского стола! А когда сильно припекло, он намерен призвать нас к себе, чтобы мы вытащили его зад из дерьма! Вот ему, нашему верховному хану наш ответ! - Гуюк сделал неприличный жест, чем вызвал веселый смех у окружавших его нукеров.

 - К несчастью, наш брат Батый так и не смог расправить крылья! За него воюет Субудай, воюет Бурундай, за него воюем мы с Гуюком, Бури с Байдаром, а он сам не может не только взять город урусов, но и добыть даже козлиного копытца!– вторил ему Кадан.

 - Передайте богатуру Субудаю, что запасы наши на исходе и потому наши тысячи вынуждены идти на Се-мо-лецк. Город, который Саинхан любезно отдал нам на кормление. У нас очень малый запас еды и мы при всем желании не сможем повернуть обратно. Ты все понял?! – грозно рыкнул на перепуганного подобным обращением гонца Гуюк.

 - Да, высокий хан! – гонец поспешно склонил голову перед разгневанным чингизидом. Обладателю простой костяной пайцзы, следовало быть ниже травы и тише воды.

 - Тогда, убирайся! Мне нечего больше сказать, чем уже сказано – Гуюк властно махнул рукой гонцу.

 - Скачи и передай Субудаю, что в наших тылах появился опасный противник - урус Коловрат. Под видом гонца с пайцзой он заманивает в засады наши отряды ищущие пропитание и уничтожает их. Твое счастье, что тебя знает в лицо один из моих нукеров. В противном случае мы бы подвергли тебя пытке, от которой тебя не спасла бы даже пайцза с кречетом – многозначительно добавил Кадан и гонец поспешил покинуть негостеприимную юрту.

  Путь к Смоленску для тысяч Гуюка и Кадана были нескончаемой пыткой. Даже имея проводников и пропитание из оказавшихся на их пути маленьких селений, монголы испытывали большие трудности. Продираясь через густые непрерывные леса, кони постоянно ломали ноги и тут же отправлялись в вечно голодные желудки солдат. Измотанные и изнуренные длительными дневными переходами, на вечернем привале они были съесть слона, но слонов не было.

  Каждый раз, когда разжигались костры, начинался дележ скудного провианта и тут, хваленая монгольская дисциплина оглушительно трещала по швам. Теперь как никогда прежде для воина стала важна его собственная национальность, национальность его десятника и сотника.

  Очень хорошо, если его род или племя совпадали с родом племенем его командиров. Тогда он мог надеяться получить пиалу плохо просеянной муки и кусок мяса или ливера от недавно прирезанной лошади. И плохо, если они полностью не совпадали и тогда, ни о каком мясе не приходилось и мечтать. Весь его рацион составляли кости и горсть зерна, что воин мог удержать в ладони. 

  В таких условиях ни о какой бытовой справедливости не могло идти речи. Очень мало десятников или сотников следил за тем, чтобы их воины были накормлены. Большинство из них следило за сохранением в своем подразделении дисциплины и не обращали внимания на то, что творилось у них за спиной.

  Кроме еды, среди воинов Гуюка и Кадана шла постоянная борьба за место возле костра и место ночлега и тут вновь все решала национальность. Монголы, кереиты, найманы, кидани, огуданы чувствовали себя хорошо. Чуть стеснительно чувствовали себя меркиты, урянхайцы и уйгуры и не очень комфортно тюрки, кипчаки и булгары.

  Ещё одной напастью для монголов были черные птицы. Чем дальше они шли на юг, тем больше их становилось. Они непрерывно кричали сидя на ветвях деревьев, нагнетая на воинов грусть с тоской. Кроме этого птицы совсем не боялись людей, и когда бивак монголов засыпал, они слетали с деревьев и принимались шнырять по лагерю в поисках чего-нибудь съестного. Воруя все, до чего могли дотянуться. 

  Так монголы продвигались до Смоленска, но когда до цели оставалось несколько переходов, все поняли, как им повезло, что они вовремя покинули Торопец. Случись это несколькими днями позже и войско буквально потонуло бы в той непролазной грязи, многочисленных лужах и озерах талой воды, что заступили им дорогу. Сухого места практически не было. Развести костер и обогреться, а уж тем более уснуть и выспаться, для воинов было большой проблемой.

  Именно в этот момент, монголы столкнулись со сторожевым отрядом смоленского князя. Извещенный о нашествии монголов, Святослав Мстиславович послал на разведку малую дружины под командованием воеводы Серапиона. Хорошо зная местность, он точно выбрал то место, где, скорее всего, могли появиться монголы и они там появились.

  Голодные, замерзшие, ободранные, злые, воины Гуюка несмотря ни на что представляли собой серьезную опасность. Столкнись они с неполной сотней дружинников Серапиона летом, схватка с урусами была бы для монголов легким развлечением. Однако дело было ранней весной и грязь с водой не позволяли монголам обойти заступившего им дорогу противника. Приходилось атаковать исключительно в лоб и нести при этом потери. 

  Возможно именно тогда, появилась формула потерь, согласно которой нападающие несли трехкратные потери по сравнению с обороняющимся противником. Утомленные переходами и плохо кормленые лошади монголов с большим трудом взбирались по черному месиву под названием дорога на небольшой взгорок, где расположились смоляне. 

  Обнаружив врага, Серапион решил принять бой и, задержав врага, дать возможность главным силам дружины уничтожить мост через Днепр. На реке начался ледоход, и только безумец рискнул бы перебираться вплавь через вскрывшуюся реку. 

  Не щадя жизни бились дружинники с атакующим их врагом. Не один десяток воинов Гуюка пал и навсегда остался лежать в дорожной грязи, сраженный витязями Серапиона. Как не кричали сотники на десятников, как не стегали десятники своими плетками воинов, но те так и не смогли добыть победу в этом бою.

  Не помогло даже то, что к месту боя подошли главные силы орды и по приказу хана, часть воинов спешилась, и попыталась обойти дружинников с флангов. С одной стороны монголов ожидал глубокий овраг, покорить отвесные склоны которого было серьезным подвигом, а с другой стороны, воины наткнулись на старые засеки. Сделанные много лет назад по другому случаю и против другого врага, аккуратно поваленные деревья исправно несли свою службу, защищая подступы к Смоленску.               

  Неизвестно как долго длилось это сражение, но вмешался его величество случай. Прошло уже несколько часов боя, когда одна из выпущенных монголами стрел сразила воеводу Серапиона. Ранение, а затем и смерть воеводы внесла смятение в ряды дружинников и, не дожидаясь наступления темноты, они отступили, забрав тело своего командира.

  Пользуясь тем, что монголы были заняты борьбой с грязью, смоленцы благополучно оторвались от врага и вскоре добрались до моста. Когда следующим утром, следуя по их следам, воины Гуюка вышли к Смоленску, смертельная горечь охватила монгольское войско от простого воина до минган-бека и хана.   

  Город полный припасов и провианта, где можно было отдохнуть и переждать половодье, был на расстоянии вытянутой руки и при этом был недоступен. Проклятые урусы, успели, где разобрать, где сжечь мост через реку, преодолеть которую было невозможно. Со страхом воины и беки смотрели, как по реке проплывали грязно белые льдины. Как они с грохотом наползали друг на друга, дробились, расходились и вновь сталкивались.

  Стоя возле остатков моста, монголы как зачарованные смотрели на этот мощный мутный поток, что прочно закрыл им путь к спасению. И проклиная свою горькую судьбину, непрерывно взывая к богу Сульде, что лишил за один день их войско сразу трех неполных сотен воинов, вожди монголов были вынуждены двинуть свою армию дальше. Ибо каждый день стояния под Смоленском приносил им пусть малые, но потери в людях и лошадях.