Сначала это были горшки и кувшины, а потом в ход пошли целые бочки. При помощи специальных приспособлений они выбрасывались прямо на снующих внизу монголов и тут же загорались, щедро окатив их огненными брызгами.

  Для отражения нападения врага, Ратибор конфисковал в Новгороде все запасы жидкого масла, керосина и прочей горючей жидкости. В прочных бочках и горшках они были доставлены на стены, где ждали своего часа и дождались. От разгоревшегося на небольшой кромке берега масла было невозможно укрыться, равно как и от его горящих ручейков сбегавших прямо на лед. Для отражения атаки врага воевода запасов не жалел, но и это было не все.      

  Скача к берегу Волхова, Бурундаю поначалу показалось, что эти несчастные, добежав до вала, в некоторых места подожгли его, но очень быстро понял, что это не так. Урусы вновь преподнесли темнику неприятный сюрприз. Оказалось, что у них есть, орудия способные метать копья и стрелы на большое расстояние.

  Для находившихся по эту сторону защитного вала монголов они представляли собой серьезную угрозу, но куда большую опасность представляла содержание горшков привязанных к ним. Перед выстрелом русские поджигали находящиеся в них масло, которое потом от удара разливалось по бревнам, доскам и веткам вала.

   Не имея возможность сразу поджечь весь защитный вал противника, Ратибор отказался от этой идеи, сосредоточив свой удар в одном месте, напротив торговых ворот.

  Перебросив туда все имеющиеся стрелометы, он приказал систематически обстреливать защитное сооружение монголов в надежде быстро поджечь его и оказался прав. Когда пришедшие в себя монголы бросились тушить огонь, было уже поздно. Пламя набрало силу, разгорелось, и справиться с ним уже было невозможно.

  Все горело, все пылало и тут в дело вступили «железные люди» урусов. Взяв в руки вои луки, они принялись методически убивать озаренных огнем людей и довольно быстро в этом деле преуспели. Сначала, движимые состраданьем они добивали охваченных огнем монголов, но затем быстро позабыли про милосердие и стали стрелять по тем, кто был жив, здоров и представлял собой реальную опасность.

  Одна из выпущенных ими стрел сразила сотника Тугана, которому благоволил Бурундай. Пущенная вражеской рукой, она настигла воина, когда он вел борьбу с огнем, охватившим вал монголов. Смерть Тугана сильно деморализовала солдат, испытавших сильнейшее потрясение, столкнувшись со злым огнем урусов.

  Подлинные степняки, они легко переносили ветер, дождь, холод, стужу. Они мужественно боролись с осточертевшим снегом, держались на ногах, несмотря на скудность продуктовых запасов, но вот встреча с огнем, точнее сказать с таким количеством огня, разом выбила их из колеи. Понукаемые криками сотника они пытались сбить прожорливое пламя, но едва он погиб, как они моментально отступили, позабыв взять его тело.

  Не прошло и нескольких минут, как храбрый Туган покрылся пламенем, и страшный запах его опаленной плоти смешался с запахом сотен других несчастных. Зловонное облако, подгоняемое ветром с запада, стало медленно наползать на лагерь монголов, неся тем, кто ещё не проснулся горькие вести.

  Около тысячи человек либо погибло, либо задохнулось, либо пострадало от огня, и почти половина их была из личной тысячи Бурундая. Уж слишком плотно стояли его воины перед воротами урусов в тот момент, когда на них обрушился всепожирающий огонь.

  Удушающий запах горелой плоти поднял среди ночи с постели Бату и остальных чингизидов. Едва узнав о неудаче и потерях, число которых было серьезно преувеличено, они ворвались в юрту Батыя, где в это время находился темник и принялись избивать его руками и ногами. Связанный заветами Ясы, он смиренно принимал удары потомков великого Темучина, лишь пытаясь прикрыть лицо ладонями, чем ещё больше распалял их полные гнева и негодования сердца. Наконец устав выбивать своими пятками кровь с его лица, они бросили несчастного Бурундая и отправились на поклон к тому, кого ещё вчера насмешливо поносили. 

  Поначалу, Батый хотел взять неудачника с собой и отдать его на расправу в руки старика, но потом передумал. В создавшемся положении Бурундай мог ему пригодиться. Вдруг старый верблюд решит отдать богу душу, а им нужно возвращаться в степь и на дороге к ней их может встретить брат убитого Юрия Ярослав. И в схватке с ним нужен будет, чтобы войском командовал настоящий воин. Имевший боевой опыт, а не опыт отдачи приказов под управлением богатура.

  Как учил его отец, не стоит излишне принижать одного человека и возвышать другого. По этой причине, Батый не взял с собой братьев, чтобы Субудай увидев их не догадался как сильно они испугались, узнав о понесенных войском потерях.

  Впрочем, Саинхан зря старался. Все эти чувства хорошо читались на его лице во время его беседы с больным стариком, зорко смотревшим на Бату своим здоровым оком.

 - Этот баран Бурундай не сумел взять Новгород и вместе с Аргасуном понес большие потери! – выпалил верховный хан, садясь на шаткую скамейку возле ложа больного.

 - Я знаю об этом – невозмутимо произнес Субудай, старательно изображая терзаемого недругом старика.

 - Откуда тебе – это известно!? – изумился Батый.

 - Бог Сульдэ открыл мне это вчера поздним вечером – не моргнув глазом, кряхтя, соврал Субудай, которому уже успели доложить его шептуны. - Не стоит тебе великий гневаться на Бурундая. Он великий воин, но великие воины не могут противостоять воли бога.   

 - За что бог Сульде так сильно прогневался на нас? – с замиранием сердца спросил Батый, глубоко в душе завидуя собеседнику, с которым общаются боги. - Нам нужно принести искупительные жертвы?

 - Бог Сульде не гневается на нас, а оказывает нам милость?

 - Милость? – глаза Батыя раскрылись от удивления, насколько им это позволяла природа.               

 - Конечно, милость, ибо смерть воинов сократила число голодных желудков в нашем лагере – выдал правду Субудай о существовании которой Бату, как и прочие чингизиды предпочитали особо не задумываться. Войсками управляет Субудай и Бурундай, а их удел соглашаться или нет с их предложениями. Главное разбить врагов и с победой вернуться домой, остальное не его забота.   

 - Милость – это хорошо – облегченно произнес Батый. Вмешательство всемогущего бога в земные дела его вполне устраивала. - И что ещё сказал тебе бог?

 - Что крепость обязательно надо брать, иначе он сменит, свою милость на гнев и отдаст нас в руки урусов – Субудай говорил мерно, спокойно как обычно говорят предсказатели и от этого обреченного спокойствия у Саинхана сдали нервы.

 - Так значит, тебе надо взять её и чем скорее, тем лучше!! – выкрикнул Батый, покрывшись красными пятнами.               

 - Если такова будет твоя воля, я её возьму – невозмутимо молвил Субудай. При этом он смотрел вниз, одновременно изображая полную покорность воле чингизида, и старался скрыть охватившее его волнение.

 - Да, таковая моя воля! – радостно воскликнул Батый, вспомнив, что он является верховным ханом монгольского войска. - Но позволит ли тебе это сделать твое здоровье. Может тебе прислать лекаря китайца? 

 - После того, как лекаря китайцы не смогли спасти жизнь твоего деда, я не доверяю им – Субудай с гордостью поднял седую голову.

 - Я тоже, но… - чингизид замялся и его молчание, где было столько невысказанного, было лучшей наградой для Субудая в этот момент. В нем, старом облезлом верблюде, верховный хан по-прежнему нуждается и со вниманием готов слушать каждое его слово. 

 - Не беспокойся, великий хан, я выполню свой долг перед тобой – заверил верховный темник Батыя и тот гордо расправил плечи. От заверения Субудая и от того титула, которым тот его наградил. Что не говори, но льстец всегда отыщет в сердце уголок, даже у чингизида. 

  Возвращение к власти Субудая ознаменовалось удалением от стен Новгорода двух опаленных огнем урусов барсов – Бурундая и Аргасуна. Первый, вместе с остатками своей тысячи был отправлен к ханам Бури и Байдару, чьи воины должны были уже подойти к стенам Пскова. Второго Субудай поначалу намеривался отослать к Гуюку и Кадану, но затем передумал. После сообщения о якобы воскрешении Евпатия Коловрата, у старого воителя было не спокойно на душе, и он приказал Аргасуну искать кормление для своих воинов у берегов озера Селигер. Монгольское войско медленно, но верно выедало все вокруг Новгорода подобно саранче.

  Эти дни были моментом торжества Субудая. Батый с братьями вновь смотрят ему в рот, Гуюк и Кадан с трудом пробираются сквозь лесные завалы к Торопцу, а Бури не смог с ходу захватить Псков.

  Гонцы донесли, что войско Бури и Байдара подошли к городу и начали переговоры с псковитянами. Вопреки ожиданиям, урусы быстро поверили монголам, открыли ворота и отрядили своих бояр на переговоры с Бури. Все шло хорошо, но у стоявших вблизи стен кипчаков от голода сдали нервы и едва послы миновали их, как они устремились в открытые ворота, стремясь первыми ворваться в город.

  В проеме ворот завязалась толчея, которая не завершилась захватом ворот, только благодаря мужеству и самопожертвованию караульных, во главе с десятником Тимофеем. Он с самого начала относился к незваным гостям с недоверием, а когда те устремились на штурм ворот, смело встал на их пути вместе со своими караульными, приказав оставшимся стражникам закрыть ворота.

  Как бы яростен не был натиск и напор кипчаков, как бы они не пытались пробить ощетинившийся копьями заслон, они не смогли этого сделать. Тимофей с воинами стоял насмерть и ценой собственных жизней они спасли Псков от захвата.

  Кипчаки с остервенением топтали останки героев, стремясь своими саблями и мечами выместить на них свой гнев и раздражительность.

  Неизвестно в какую кровавую кашу они превратили бы тела караульщиков, если бы стоявшие на стенах воины не пришли в себя и не засыпали кипчаков стрелами. 

  Разгневанный Бури приказал казнить десяток нетерпеливых кипчаков в назидание другим союзникам, а затем стал принуждать псковичей сдаться, угрожая убить взятых в плен послов. С приставленными к горлу ножами бояре громко взывали псковскому воеводе Димитрию, умоляя спасти их и выполнить все требования монголов. Кричали они резво и отчаянно, но воевода остался глух к их голосам. Трезво рассудив, что обманув один раз, агаряне могут легко обмануть и второй, Димитрий решил ворота не открывать.

  Столкнувшись с таким упорством, Бури приказал нескольким послам перерезать горло для запугивания псковичей, а остальных увести для дальнейшего допроса. Специальные мастера должны были получить от них ответы на интересующие хана вопросы.

  Известие о неудачи тех, кто не хотел смотреть в рот Субудаю и слушать его умные советы, приятная мелочь, но не более того. Куда большее значение и большую радость богатуру принесло бы известие о размолвке между двумя князьями Ярославом и Михаилом.

  Узнав об осаде Владимира, Ярослав оставил киевский престол и двинулся на помощь брату. Путь его пролегал через Чернигов. Там он надеялся получить поддержку князя Михаила и, объединив рати двинуться на врага, но тот отказался покидать свой стольный град. 

 - Не уговаривай и не проси. Ничем не могу помочь твоему брату, моему родственнику - решительно отказал Ярославу Михаил Всеволодович, едва тот изложил свое предложение.

 - Хватит с меня того, что я позволил рязанцу Коловрату набрать у себя товарищей для похода на агарян. Где они сейчас? Погибли? А сейчас у меня каждый человек на счету. И пойти с тобой никак не могу, князь. Вдруг агаряне объявятся в пределах моего княжества, чем его от них защищать прикажите? Молитвами и надеждами?   

  Князь умело выстроил свою защитную линию и подкопаться под неё, было очень трудно, практически невозможно. Однако Ярослав прекрасно знал, что лежит в основе его отказа. Потерпев поражение в битве на Калке, Михаил банально боялся новой встречи с монголами. Сам он был воитель откровенно слабый, а признать превосходство в ратном деле над собой Ярослава он не мог. Потеря лица среди русских князей также как среди монгольских ханов считалось опасной вещью. 

  Также кроме страха был ещё один интерес у черниговского князя, заставлявший седеть его дома – это киевский престол. Сам Киев после неоднократного разграбления уже утратил свое первоначальное значение в системе княжеских столов. Куда большее значение приобрели владимирские и галицкие великокняжеские столы, однако быть киевским князем все же было престижно среди русских князей. Намоленные монахами места притягивали к себе как магнитом, особенно черниговских соседей.

  Идя на помощь к брату, Ярослав полностью очищал Киев от своих воинов, и воспользоваться таким случаем, для Михаила было непростительной глупостью. Об этом знал Ярослав, об этом не говорил сын Всеволода Чермного и потому каждый из них смотрел, друг на друга молча. Один с откровенным сожалением, другой с тайным желанием скорого завершения разговора.

  Утром следующего дня Ярослав покинул Чернигов, уводя к огромному недовольству Михаила двести сорок человек добровольцев. Своей властью он никак не мог запретить им идти на север на поиски окаянных агарян.

                Глава VI. Воспитание ненависти и побивание камнями.               

                Первое, что сделал Субудай сразу после своего чудесного выздоровления – это отказался от продолжения штурма Новгорода в районе торговых ворот. Даже, несмотря на то, что высота крепостных стен обращенных к реке был ниже остальных стен цитадели, он решительно отказался от этого направления. И дело тут было не в том, что это направление выбрал Бурундай, старый степняк с большим подозрением относился к воде, пусть даже и замерзшей.

  Солнечный диск уже стоял высоко в небе, и его острые лучи начали подъедать снег. Медленно, но верно превращать его некогда ослепительно белую поверхность в грязно серый слой. Благодаря морозам снежный покров на дорогах ещё был крепок. Луж не было и в помине, но все прекрасно понимали, что это временное явление. Придет время и весна в полную силу заявить свои права.