Вождем «порубежников» стал полковник Булак-Балахович, внезапно оставивший ряды польской армии. После прихода к власти генерала Рыдз Смигла многие прочили ему блестящую воинскую карьеру, но полковник предпочел теплому месту в Варшаве иное поприще.

  На деле ощутив, что с помощью винтовки и сабли можно реально изменить положение вещей, полковник загорелся желанием принести родине ещё большую пользу. Вслед за свержением режима продажных политиков он решил изменить границы своего государства.

  Конечно не от «моря до моря» как мечтали ярые националисты, а только восточное Завислье, до Буга и Нарева, что осталось в руках русского медведя после окончания войны. Как не сделать это святое для польского шляхтича дело, когда по ту сторону границы помнят и ждут, а большие умные дядьки обещают свою помощь, словом и делом.

  Собрать под свои знамена полторы тысячи человек, для Булак-Балаховича дело было не трудным. После смены власти в Варшаве в стране оказалось много желающих пострелять и помахать саблей ради славы родного отечества и собственного удовольствия.

  С оружием для армии «освободителей восточных польских земель» особых проблем не возникло. Этого добра в Польше после войны осталось в приличном количестве, да и коменданты военных складов, услышав тайное слово из Варшавы, помогли господам новым повстанцам чем бог послал.

  Сами официальные власти дистанцировались от действий и намерений полковника Балаховича. Им нужно было получить легитимность собственных действий по смене режима от мирового сообщества, но при этом новоиспеченный маршал Рыдз Смигл пальцем не пошевелил, чтобы одернуть полковника.

  Сотни варшавян собирали средства на помощь повстанцам, чей штаб обосновался в предместье столице Праге, под присмотром полиции. При этом служители закона охраняли людей Булак-Балаховича от тех поляков, кто был не согласен с намерениями полковника.

  Российский посол в Варшаве Сергей Безруков довольно вяло реагировал на все эти события. Все его действия сводились к подаче протеста на действия Балаховича, который действовал вполне открыто. Выпив дежурную чашечку кофе и выслушав заверения, что правительство маршала Рыдз Смигла обязательно разберется с непокорным полковником, господин посол удовлетворенно покидал министерство.

  Все материалы, направляемые им в Москву, содержали только одну мысль; сейчас у поляков трудный внутренний период из-за чего арест полковника временно невозможен, но все его действия под контролем полиции.

  Бедный посол совершенно не подозревал, что кроме «освободителей восточных территорий», у поляков имелся ещё украинский «освободительный» проект Симона Петлюры. Доставшись в наследие от Австро-Венгерской империи, он не был предан забвению, а тщательно сохранен до лучших времен, которые, по мнению кураторов теперь настали.

  Собранные под Краковом, сотни освободителей Галиции и Волыни, исконно украинских земель, ждали сигнала к выступлению. Вооруженные исключительно стрелковым оружием, не имея в отличие от армии Балаховича лошадей, они должны были зажечь факел свободы в лесах галицийского Прикарпатья.

  Полностью копируя действия Наполеона Бонапарта, Булак-Балахович приурочил свой освободительный поход на восток к 24 июню. Полковник специально выбрал этот день, стремясь сделать приятное своим западным кураторам.

  Благодаря тому, что согласно мирному договору с Польшей Россия не могла держать на границе крупные воинские соединения, прорыв банд Булак-Балаховича прошел успешно. Смяв слабый пограничный заслон, поляки напали на заставу и полностью вырезали её, включая женщин, детей пограничников, а также помогавших им по хозяйству поляков.

  Сам полковник не принимал участие в этих зверствах. Ими руководил его помощник Владислав Павловский. Ворвавшись на территорию заставы, конные поляки принялись рубить выбегающих из казармы пограничников.

  Многие из них были подняты со сна и не успели, не только взяться за оружие, но и толком одеться. Застигнутые врасплох, они не смогли оказать серьезного сопротивления врагу и все погибли под вражескими саблями.

  Единственным местом, где поляки получили серьезный отпор, была оружейная комната. В ней забаррикадировался помощник коменданта заставы вместе с несколькими бойцами. На все предложения сдаться они отвечали пулеметными очередями и винтовочными выстрелами.

  Крепкие стены и толстая железная дверь не позволяли полякам быстро сломить их сопротивление и тогда, майор Павловский приказал сжечь все строение.

  Выстроившись в «мертвой зоне» огня поляки ждали, что пограничники побегут из оружейной комнаты, но её дверь так и осталась закрытой на крепкий засов изнутри. «Зеленые фуражки» задохнулись от дыма и огня, но так и не сдались врагу.

  Раздосадованный упрямством русских, Павловский выместил всю свою злобу на женщинах  и детях, оказавшихся в его руках. Все они погибли под ударами сабель и штыков, озверевших от вида и запаха крови палачей. Сам майор лично зарубил находящуюся на седьмом месяце беременности жену коменданта, несмотря на её плач и крики.

  Та же участь постигла и четырех поляков, которых «освободители» взяли в плен на кухне заставы.

 - Вы помогаете врагам Польши, и значит, не имеете никакого права на снисхождение! – грозно выкрикнул Павловский стоявшим перед ним пожилым крестьянам.

 - А ну-ка ребята, поднимите их на штыки, чтобы другим впредь было неповадно служить нашим врагам! – приказал майор своим подручным, и вскоре все было кончено.

  Банда уже покидала заставу, когда в руки поляков угодил сам комендант заставы. За день до нападения врага он был вызван в управу и потому не был на заставе во время нападения врага.

  Увидев черные клубы дыма со стороны заставы, он, не раздумывая, поскакал вперед, и очутился в лапах бандитов. Суд господ над пограничником со стороны «освободителей» был скор и быстр, и коменданта повесили среди развалин его заставы.

  Вторгнувшись на русскую территорию, Булак-Балахович двинулся на маленький городишко Лапы, с занятием которого открывалась прямая дорога на Белосток.

  Отсутствие регулярных войск на этом направлении благоприятствовало замыслам поляков. Огнем и мечем, они прошлись по земельным коммунам, что прибыли сюда из центральной России по приглашению правительства.

 - Это наша земля! – кричали поляки, сжигая поселения и умерщвляя пойманных коммунаров.

  На дворе стоял двадцатый век, но то, что творили господа «освободители» мало чем отличалось от махрового средневековья. Плененных коммунаров вешали, распинали на крестах или деревьях прибивали руки и ноги несчастным людям гвоздями.

  Очень быстро вспомнилась старая шляхетская забава, когда человеку вспарывали живот и засовывали внутрь кошку или хорька. Не осталось в стороне отсекание рук у мужчин и грудей у женщин, перед тем как посадить их на кол.

  В одно мгновение весь блестящий европейский лоск слезал с лика господ «освободителей» возвращая кровавые времена Еремея Вишневецкого, призывавшего поляков казнить своих врагов так, чтобы те, страдая от мучений, молили о смерти.

  Все гадкое, звериное, что веками скрывалось за шляхетской куртуазностью и умными рассуждениями что «Польша це Европа» вырвалось наружу из-за красивого фасада, стремительно заливая «освобождаемые» земли кровью и смертью.

  Имена та легкость, с которой «армия», принявшего от своих подручных звание генерала Балаховича проливала людскую кровь, оттолкнула многих поляков от немедленного вступления в ряды «освободителей».

  Нет, они, конечно, желали вернуться в состав горячо любимой Польши, но более цивилизованным путем. За восемь лет относительно спокойной жизни в составе Российской Республики, они уже несколько позабыли ту легкость, с которой на войне решались любые проблемы. Ценность человеческой жизни, с каждым мирным годом все возрастала и люди предпочитали решать свои проблемы мирным путем, а не с помощью пули или петли.

  Отсутствие большого притока добровольцев, заставило Балаховича внести изменение в прежнюю тактику, добавив к кровавой сабле небольшой пряник милосердия. Это проявилось в боях за городок Лапы, который от нашествия бандитов защищал сборный отряд, состоящий из полиции и местного гарнизона. Общая их численность не превышала ста человек, но и они смогли дать врагу достойный отпор, грамотно организовав оборону.

  Будь «армия» Балаховича хотя бы на треть, посажана на коней, и история обороны Лапы была бы другой. Польская кавалерия у коменданта городка штабс-капитана Веревкина не было времени, чтобы организовать защиту Лапы. Лихой авангард Владислава Павловского взял бы городок «на пику», но вынужденный постоянно поджидать вечно отстающую пехоту, он просто упустил время.

  Когда кавалеристы попытались ворваться в Лапу, они везде натыкались на пулеметы и плотный оружейный огонь. Дважды Павловский пробовал на зуб русскую оборону и каждый раз его конные откатывались назад, неся потери.

  Только с подходом основных сил поляков, в сражении за Лапу произошел перелом. Связав защитников городка фронтальной атакой пехоты, Булак-Балахович бросил свою кавалерию в обход и внезапный фланговый удар Павловского решил исход этого боя.

  Все те, кто не погиб под саблями кавалеристов или не успел убежать из городка на восток, предстали перед грозными очами генерала «освободителя». Окровавленные и избитые, семнадцать человек были выведены на главную площадь, где Булак-Балахович стал вершить  свой «справедливый» суд.

  Всех русских, начиная от помощника коменданта Лапы поручика Дуничкина и кончая нижними чинами, пан Станислав отправил на висельницы, которые его подручные принялись сооружать сразу с захватом городка.

  Что касается тех пленных, кто оказался белорусом или украинцем, пан атаман щедро даровал жизнь. Ловко представив дело так, что русские насильственно заставили их сражаться против поляков, он отпускал пленных, говоря такие напутственные слова.

 - Видно сильно мать твоя перед богом молила за твою жизнь хлопец, если господь не велит мне проливать твою кровь. Иди и помни мою милость, и чти свое мать, спасшую тебя сегодня от верной смерти.

  Ход был весьма эффектный, хотя и отдавал откровенной театральщиной. Помилованный человек, как правило, плакал от счастья, падал на колени и благодарил пана атамана, а затем бежал под улюлюканье верховых.

  Для усиления действенности этого представления следовало бы увеличить число помилованных людей и уменьшить число казненных, но Балахович не смог перебороть в себе пагубную страсть к вешательству. Вид болтающегося в петле человека доставлял ясновельможному пану большое удовольствие, да и потери, понесенные при взятии Лапы, не располагали генерала к расширению границ милосердия. Из семнадцати человек только шестеро получили свободу, а остальные обрели вечный покой.

  Верша свой суд, Балахович отлично видел радостную реакцию людей на помилование пленных, но дальше этого дело не пошло. Всего девять человек решились встать под знамена «освободительной армии», что сильно рассердило генерала.

  Только боясь оттолкнуть от себя колеблющихся в самом начале похода, удержало Балаховича от насильственной мобилизации молодежи городка. Сдерживая праведное негодование своего сердца, пан Станислав незамедлительно отыгрался на жителях городка, произведя поголовную конфискацию всех лошадей находившихся в Лапах.

 - Ваши кони помогут вашему скорейшему освобождению от русского ига – зло объявил Балахович явившимся к нему в поисках правды местным ходокам.

  Кроме изъятия копытного парка Лапы, пан атаман пополнил войсковую кассу, обрушив свою тяжелую длань на восточных схизматиков. Всем состоятельным жителям городка исповедовавших православия было предложено внести денежный взнос на нужды армии под угрозой насильственной экспроприации их денежных средств.

  Прибывшие в Лапы делегаты из Белостока, принесли пану генералу хорошие вести. В городе было много поляков готовых с оружием поддержать Балаховича и в нужный момент ударить в спину местному малочисленному гарнизону. Требовалось только поторопиться, так как русские начали переброску к границе полки из Гродно и Волковыска.

  Обрадованный этими вестями, пан Станислав отдал приказ к немедленному выступлению, но дорогу ему заступил дорогу, помощник командира пограничного отряда этого района – Василий Иванович Чапаев.

  Переведенный под Белосток с румынской границы, он действовал энергично и решительно, полностью заменив неизвестно куда пропавшего командира отряда. Подчинив себе остатки гарнизона Лапы принесших ему весть о появлении в городке бандитов, а также своей властью сняв силы прикрытия с направления Треблинка, он взял под контроль оба моста через Нарев.

  Не имея возможность организовать полноценную оборону предмостья, Чапаев отступил на восточный берег Нарева, чем серьезно осложнил противнику задачу по захвату мостов. Возведение окопов и огневых точек, он поручил поручику Боровому, имевшему богатый опыт инженерных работ.

  Отдав поручику всю имеющуюся в его распоряжении пехоту, сам же Василий Иванович, во главе эскадрона перешел на западный берег Нарева не собирался отсиживать в обороне. Совершив стремительный фланговый обход, он внезапно атаковал занявших Лапы поляков.

  Атака чапаевцев для противника, полностью уверенного в том, что у него есть ещё минимум сутки в запасе, была подобна грому среди ясного неба. В тот момент, когда русские кавалеристы ворвались в Лапу с запада, в штабе «освободительной армии» шел совет о дальнейших действиях.

  Подавляющее большинство командиров высказывалось за то, чтобы заночевать в городке, благо уже наступали сумерки, а утром двинуться на Белосток. Все они представляли пехотные подразделения, солдаты которых устали от предыдущего марш броска.

  Против остановки, в самой категоричной форме был Павловский. Не слушая голоса оппонентов, он требовал продолжить движение вперед, стремясь как можно быстрее перейти Нарев.