Скифы успели только трижды выпустить свои стрелы по приближающейся коннице врага, и ни одна из этих стрел не попала в Александра. Заметив среди атакующих кавалеристов, скифские колпаки и опознавательные значки всадников Спарага, воины Садала обратили весь свой пыл именно на них, в пылу ненависти к ним, не распознав в отряде катафрактов главную для себя угрозу. Из всего войска, именно скифские всадники понесли главные потери в этом сражении.

  Воспользовавшись столь грубой ошибкой скифских стрелков, катафракты смогли беспрепятственно сблизились с ними, чтобы потом, в считанные минуты, стремительно и бесповоротно развалить скифское войско на две неравные части и начать его избиение.

  Царь Садал с честью встретил свою последнюю минуту. Поняв, что все потерянно, он не стал искать спасение бегством а, выкрикнув боевой клич, ринулся в самую гущу схватки. Отважно сражаясь с врагом, он убил трех катафрактов вместе с сотником Гегелохом, так же ранил в бедро самого гиппарха Герона. Скиф страстно желал сразиться с самим Александром, но Мойры сулили ему иной жребий. Дурную услугу скифскому царю сослужил его позолоченный  шлем украшенный красным плюмажем. Именно он привлек внимание одного из македонских стрелков, вооруженного тяжелым арбалетом синов.   

 Верно, определив в Садале важного человека, он точно выстрелил по блестящему шлему и вылетевший из лагеря Эвмена тяжелый арбалетный болт снес скифскому царю голову, швырнув её под копыта дерущихся всадников. Как не искали её потом, так и не смогли найти, хотя Александр обещал щедрую награду тому, кто её найдет. Само тело Садала было опознано только по богатому поясу для ножен и сапогам, в один из которых была засунута царская булава, знак власти. 

  Застигнутое врасплох, скифское войско почти всё полегло на поле бани вместе со своим царем. Разгоряченные схваткой с защитниками лагеря, скифы не успели вовремя вернуться в седла, за что жестоко поплатились. Часть из них была убита македонскими солдатами при отступлении с вала, другие были затоптаны конями или сброшены в ров, и только небольшая часть воинов смогла встретить врага сидя на коне. 

  Общие потери двух сторон составляли пропорцию 1:3 в пользу армии Александра и было обусловлено не столько мастерством македонских солдат, сколько внезапностью атаки кавалерии и хорошо организованной обороной лагеря. Состоись эта битва в чистом поле, соотношение потерь могло быть иным.   

  Все немногочисленные пленники, которые были захвачены в этом сражении, были отданы Александром царевичу Спарагу, который, мстя за потери в рядах своего войска, приказал их немедленно умертвить во славу бога войны Папайя. Связанных скифов ставили на колени перед воткнутым в землю мечом и быстро перерезали горло, щедро окропляя кровью, землю перед жертвенным атрибутом.

  Если солнце над Истром после победы Александра, только собиралось заходить, то на берегах Нила, оно уже скрылось за горизонт, погрузив новую столицу Египта в ночные сумраки.

  Ярким огнем горели окна дворца правителя страны, рыжеволосой Антигоны, которая только, что получила письмо от своего мужа Нефтеха. С самого момента возвращения Александра и его спутников из далекого плавания, она так и не видела своего супруга. Только письма крепкой нитью связывали этих двух людей, все годы разлуки.

  Присланное письмо было запечатано красной печатью с оттиском скарабея, что было тайным знаком Антигоне о важности полученного ею послания. Однако, если чей-то посторонний взор, случайно или преднамеренно проник бы внутрь и прочитал строки письма, ничего важного и тайного, он в них не нашел бы. Все тайные мысли, которые доверил этому свитку Нефтех, были начертаны на нем специальным раствором, делающий буквы невидимыми после его высыхания.   

  Сломав печать, Антигона неторопливо развернула свиток и осторожно поднесла к углям потухшей жаровни, чтобы прочесть истинное письмо мужа. Под воздействием тепла, скрытые символы моментально почернели, появившись на листе папируса. Тайное послание Нефтеха включало в себя всего одно слово, которое читалось как Эвридика. Кроме этого сбоку от имени бывшей царицы, а ныне главной жрицы оазиса Амона, красовался круг, украшенный двурогой луной.

  Дрожь и трепет пробежали по пальцам правительницы, когда она осознала, что хотел ей сказать Нефтех, находясь за многие стадии от неё. Муж подтвердил, то, о чем она давно догадывалась и чего опасалась, с того самого момента, как нога македонского монарха ступили на землю Суз.

  Бывшая царица стала слишком опасна для Нефтеха и его жены, и царский советник, настойчиво советовал убрать её, как можно скорее. Уж слишком много она могла рассказать Александру, очутившись хоть на минуту рядом со своим великим мужем. Тогда бы головы обоих супругов, непременно скатились с их плеч под мечом царского палача. Впрочем, в царском заплечном арсенале было множество иных способов лишения человека жизни. 

  Антигона не могла знать тех причин, которые побудили её мужа отправить ей это письмо, подводившее черту под жизнью Эвридики, но она была твердо убеждена в правоте его действий. Уж слишком большие были ставки в игре, которую вот уже который год, скрыто, вела эта супружеская пара. 

  Коротко вздохнув, правительница бросила папирус на горячие угли и внимательно наблюдала за тем, как он превратится в пепел. Приученная всей своей непростой жизнью к осторожности, она не хотела оставлять ни единого следа своей тайной жизни. Убедившись, что огонь полностью уничтожил послание её супруга, Антигона села в плетеное кресло и уставившись в темный проем окна своей спальни, стала думать, как быстрее претворить в жизнь послание мужа. Всё дело заключалось в том, что обозначенная царица Эвридика находилась в стенах храма Амона, который благодаря стараниям Антигоны превратился в специальную тюрьму для элитных лиц женского пола царствующего рода. Именно туда, в своё время была отправлена Олимпиада, а вслед за ней царица Эвридика и бунтарка Европа. 

  Находившийся посреди бескрайней пустыни оазис, был идеальным место для почетной ссылки знатных особ. Кроме того, статус верховной жрицы бога Амона, которому очень благоволил Александр, не позволял, и помыслить ничего дурного, связанного с принятием царственных особ этого почетного титула. В свое время Антигона хотела отправить туда и Клеопатру но, хорошенько подумав, отказалась от этой затеи. Наличие в стенах оазиса сразу двух высоких особ, было абсолютно несовместимо ровно, как и наличие в одной берлоге двух медведей.            

  Верховный жрец Херхорн хорошо грел руки на тайной жизни своего храма. За каждого  царственного пленника, он ежемесячно получал значительную сумму в звонкой монете и был очень заинтересован в долгой жизни своих подопечных.

  С помощью голубиной почты, дабы не вызывать подозрения в связи с оазисом, Антигоне предстояло вступить в торг, который бы убедил Херхорна отправить венценосную дочь по стопам её великой матери.               

                Глава IV. Судьба Ольвии.

                Больше месяца прошло с того дня как ольвийские союзники, скифы царя Садала были разбиты в устье Истра. За это время войско великого Александра  дошло до реки Тирас переправилось через него, приведя к покорности города Тира и Никоний, что расположенные вблизи его устья. Узнав о печальной судьбе степного воинства, наводившего ужас на прибрежные поселения, греческие полисы Тираса, поспешили выслать своих послов навстречу великому полководцу. Облаченные в белые одежды, покрыв голову зелеными венками, лучшие люди полисов смиренно стояли перед шатром великого царя в ожидании того момента, когда он их примет. 

  Пока они ожидали аудиенции монарха, к ним подошел скиф Акрос, близкий товарищ царевича Спарага, который сильно напугал посланников своей шуткой.

 - Эй, Гамес! – воскликнул он, обращаясь к другому скифскому воину, вместе с ним пришедшему посмотреть на богато одетых парламентеров, – посмотри какое богатство стоит перед нами. Клянусь великой Таби, за их головы можно будет выручить целых два таланта золотом! Неси веревки, и если царь откажет им в своей милости, они наши.

  Все это было сказано на скверном греческом языке, но парламентеры прекрасно поняли смысл сказанного Акросом и заволновались. Для скифов, торговля пленными людьми было вполне привычным и прибыльным делом. Поэтому когда полог царского шатра наконец-то распахнулись перед изнывающими от неизвестности послами, они с большим облегчением шагнули внутрь, спеша спрятаться от хищного взгляда степняков.   

  Царь был милостив с ними и довольствовался от жителей полисов признанием своей власти и получения провианта для своего войска. Оно вновь было разделено на две части; морскую и сухопутную, и двигалось вдоль побережья, постоянно поддерживая между собой связь с помощью огня и дыма. 

  Когда конница Александра миновала Никоний, в боевой стан македонцев прибыло посольство от скифского вождя Таксакиса, владыки местных земель. Каллипиды, как их называли греческие колонисты, в отличие от скифов Садала обитавших в междуречье Истра и Тираса, были более миролюбивыми племенами склонных больше к торговле, чем войне. Поэтому, когда степные гости оказались в царском лагере, им было продемонстрировано уважение, но без заискивания, степенная сдержанность, но без проявления гордыни.   

  Гости по достоинству оценили такой прием и остались, им довольны. Как и много лет назад, когда Александр впервые подступил к берегам Истра, между двумя сторонами был заключен мир о дружбе и мирной торговле. Царь сразу заявил, что идет наказывать ольвийцев за гибель своего стратега и не собирается претендовать ни на одну пядь скифских земель. Все, что ему было нужно, это свободный проход вдоль берега моря и ничего более.

  Общаясь с послами Таксакиса, монарх не опустился до банальных угроз в стремлении получить желаемое, однако, постоянно демонстрируя  каллипидам, что в случаи необходимости готов скрестить оружие с кем угодно. 

  Когда послов доставляли к шатру великого полководца, их специально провезли мимо шатров и палаток воинов Спарага, возле которых были выставлены колья с насаженными на них головами убитых воинов. Послы не подали вида но, судя по глазам и лицам, увиденное ими зрелище потрясло их. Ведь многих из убитых, чьи головы украшали шесты, были хорошо известны им.      

  Скрытый шантаж вполне удался, и по прошествию двух дней к Александру явился сам Таксакис, с которым и был заключен почетный, вечный мир. Скифский вождь с большим почетом принял договорную грамоту из телячьей шкуры, обильно украшенную золотыми нитями и скрепленную печать с золотым  царским орлом.   

  В знак мира и дружбы, Александру был подарен конь скифской породы, а в ответ царь одарил вождя каллипидов золоченым фракийским оружием, что вызвало неподдельную радость в глазах Таксакиса. Скифский вождь покидал лагерь македонского царя в очень приподнятом настроении. Его статус вождя был полностью подтвержден могучим победителем Садала, без малейших дипломатических потерь.

  Лакротид, архонт Ольвии внимательно разглядывал со стен мятежного города дорогу,  по которой скоро должно было показаться  вражеское войско. О его приближении успел просигналить дымом один из сторожевых постов, которые вот уже месяц, по приказанию архонта были вынесены далеко за пределы города, с целью не допустить внезапного нападения врага.

  Никто из караульного поста, запалившего тревожный огонь, не прибыл к воротам города после подачи сигнала. Напрасно городская стража ждала своих воинов, до последнего момента держа открытой одну из потайных калиток в городской стене. 

 - Они честно исполнили свой долг перед городом – произнес Лакротид, когда начальник стражи, толстый Эврисфей доложил архонту печальную весть – прикажи усилить посты и выведи на стены лучников. Возможно, македонец решит атаковать Ольвию схода, приступом. Это очень в его манере брать города.      

  Эврисфей спешно ушел, и архонт вновь остался на главной смотровой башне наблюдать за зеленым горизонтом. Вот уже восемнадцать лет, как Лакротид верой и правдой служит своему городу на самых разных высоких постах Ольвии, а последние семь лет, бессменно исполняет обязанности архонта. И пусть это не он, почти двадцать лет назад, отдавал приказ о посылке тайного посольства к скифам против Зопириона, архонт прекрасно понимал, что царь царей Александр покарает его, как и всех остальных жителей города, за кровь своих солдат, пролитую ради свободы Ольвии. 

  В том, что македонец так и не иначе, Лакротид не сомневался ни одной минуты. Судьба скифов, а так же демонстративная казнь посольства города, направленного Ольвией во вражеский стан, не оставляли ни единого сомнения в душе архонта.

  Стоя на смотровой башне, ольвиец прекрасно осознавал, что ни высокие стены города, ни глубокий ров, широкой лентой опоясывающий Ольвию на всем её протяжении, не смогут защитить город от врага, при длительной осаде. У македонцев была слишком хорошо развита осадная техника и судьба Галикарнаса, Тира, Газы, Карфагена и прочего множества  городов, покоренных Александром, была хорошо известна архонту. 

 - Месяц, два, ну от силы три месяца и Ольвия падет к ногам всесильного царя, как падает под своей тяжестью переспелый плод с ветки дерева, к ногам человека, - думал Лакротид, переживая за судьбу родного города. – Единственный способ переиграть Александра, это ведение активной контригры, в которую входило нанесение по войску врага одновременного удара с фронта и тыла, в самый неожиданный для него момент. 

 - Да, неожиданный момент, к которому сын Зевса будет не готов опробовать на себе острие наших клинков и стрел наших союзников. Изнеженный азиатской роскошью и успокоенный  славою своих былых побед, Александр будет слаб. Вот тогда мы, и узнаем, как сильно любят его вещие Мойры - торжественно прошептал архонт.

  Шум быстрых шагов отвлек Лакротида от его важных дум. Это другие члены ареопага торопливо поднимались в смотровую башню, чтобы обсудить с архонтом тревожную новость.