С этого дня, скифы очень внимательно смотрели на землю в поисках досок или замаскированных ям ловушек, которые их бывшие рабы вырывали с каждым днем все больше и больше. 

  Панасогор еще только один раз попытался помериться с Калисфеном силами, напав на дилмахов и имитируя поспешное бегство, стал заманивать вражескую конницу вглубь полуострова. Македонцы клюнули на приманку и начали, было преследование, но тут в дело вмешался царевич Спараг, который лично бросился вслед за наступающими кавалеристами и сумел остановить их.   

  Так в агрессивном противостоянии прошло ещё два дня, когда к перешейку подошел сам Александр вместе с пехотой.

  Громкие крики врага известили Панасогора о прибытии Потрясателя Вселенной, чьё появление ставило жирный крест на всех оборонительных планах царя тавро-скифов. С трепетом и противным холодком в груди, смотрел Панасогор на стройные ряды вражеской пехоты, которую не смогли разбить такие сильные цари как Садал и Теродам. Глядя как быстро и уверенно, занимают вал македонские воины, Панасогор все больше склонялся к мысли о мирных переговорах с врагом, хотя сама эта мысль сильно претила ему. Конечно, можно было ещё раз попытать счастье в ночных и дневных набегах, когда враг покинет перешейк и устремиться к скифскому Неаполю, Херсонесу и Пантикапею.

  Здесь македонцы уже никак не смогут использовать свои проклятые доски, и им придется платить своей кровью за каждый пройденный шаг по земле скифов. Но вместе с этим Панасогор хорошо осознавал, что это для его народа будет лебединой песней, особенно если на стороне Александра выступят греки Херсонеса и Пантикапея. 

  Поэтому, опустив гордость на самое дно своей души, на следующий день царь тавро-скифов направил в македонский стан посольство во главе со старым Оторисом.

  Александр благосклонно принял предложение о переговорах и пригласил Панасогора к себе в лагерь, гарантировав скифскому владыке полную неприкосновенность, своим царским словом. Однако хитрый Оторис, ссылаясь на древний скифский обычай, попросил Александра выдать заложников на время переговоров и царь согласился. 

  К всеобщему удивлению, быть этим заложником согласился царевич Спараг, в голове которого роились очень темные и тщеславные мысли. Молодого скифского вождя очень одолевало желание прославиться в глазах своего народа уничтожением одного из скифских царей, потомков обидчиков его рода. К огромному сожалению Садал и Теродам пали на поле боя не от его руки, хотя Спараг честно искал с ними встречи и не прятался за чужие спины. Просто так распорядилась судьба. 

  Но ещё в живых оставался Панасогор, устранением, которого и решил заняться Спараг во, чтобы то ни стало. Не посвятив в свои планы ни одну живую душу, он смело отправился в стан противника, приказав только своим воинам зорко наблюдать за происходящим и быть готовыми в любой момент отразить нападение тавров. 

  В назначенное время, согласно договоренности Спараг и Панасогор выехали вперед выстроившегося в полной боевой готовности войска и стали медленно сближаться друг с другом. Отправляясь, в заложники, царевич не взял с собой ни копья, ни лука, ни меча, на виду у всех отдав всё оружие слугам.  Свой арсенал, он ограничил только кинжалом и малым арбалетом, который был приторен к луке седла. Видя такое положение дел, Панасогор решил тоже частично разоружиться, оставив своё копье, булаву и щит, оставив на всякий случай меч и секиру. 

  Спараг демонстративно не посмотрел в лицо царя тавро-скифов, когда тот проезжал мимо него, точно так же как и не отдал повод своего коня слугам и не принял воду и пищу в стане противника. Все то время, что шли переговоры, он с холодным видом просидел на земле под тенью взятого с собой зонтика, под стражей во главе с Оторисом.

  Когда пришла пора возвращаться, Спараг взобрался в седло и медленно потрусил назад, зорко высчитывая расстояние до места предполагаемой встречи двух всадников. Приближаясь к Панасогору, царевич ничем не выдал своих намерений, выказывая все наблюдателям только миролюбие и ничего более. Единственное, что позволил себе Спараг, это чуть более быстрое движение коня, чем у царя тавров, но все приписали это к его нежеланию быть среди своих кровных обидчиков. 

  Возвращающийся от македонцев Панасогор был очень доволен своей беседой с царем Александром. Он смог добиться от грозного царя вполне почетные условия мира и ему не терпелось обсудить это со старейшинами.

  Поэтому Панасогор мало обратил внимание на Спарага проезжавшего мимо него, считая его вздорным мальчишкой продавшего мечи своих воинов за македонское золото. Уже почти поравнявшись с Панасогором, царевич  неожиданно схватил с луки арбалет и на полном скаку выстрелил в вождя тавров. 

  Прошло несколько мгновений, когда из груди скифов раздался громкий негодующий крик, и они стремительно поскакали к своему вождю, неожиданно припавшего к гриве своего коня.

  Македонцы мало, что поняли во всем случившемся, но вот скифы Спарага, уже скакали по полю разделяющего два войска, спеша прикрыть своего царевича, на их глазах ловко сразившего своего врага.

  Удача любит смелых и отчаянных, и поэтому Спараг успел скрыться в рядах своих всадников, прежде чем на него обрушились мечи и копья, жаждущей крови погони. С яростным криком схлестнулись между собой скифские воины, с каждой минутой втягивая в себя все новые силы с обеих сторон.   

  Не прошло и пяти минут, как в бой вступила вся македонская кавалерия, вслед за которой пришла в движение и царская пехота. Выставив вперед свой ровный строй длинных копий, царские гоплиты сами атаковали скифскую конницу, которая в этот раз не смогла преодолеть даже первую шеренгу бойцов. Лишенные возможности атаковать с разбега, воины Панасогора были вынуждены биться на условиях навязанных им опытным противником, который умело, свел схватку к их методичному истреблению.

  Ожесточенный бой длился менее часа, после чего скифы были вынуждены отступить, оставив поле боя македонцам вместе с телом своего царя. Так погиб последний из трех скифских царей, сложив свою голову в борьбе с покорителем Ойкумены.

  В начале, сразу после окончания битвы, Александр хотел жестоко наказать Спарага, за его самоволие, но Эвмен и Нефтех смогли удержать карающую длань монарха. Оба советчика справедливо замерили царю, что он, конечно, может наказать молодого царевича и это будет справедливо, но эти действия очень чреваты дурными последствиями.

  Будь македонская армия в Европе, Азии или Африке, Спарага, безусловно, следовало бы наказать. Однако, находясь в скифских степях, этот конфликт может дорого стоить царскому войску, а впереди Херсонес и Пантикапей. Зачем иметь за своей спиной новый пожар, когда можно избежать его?

  Слушая убедительные доводы своих старых товарищей, Александр продолжал гневаться, но уже с не тем пылом, как ранее. 

 - Я дал своё царское слово, что во время переговоров жизни Панасогора ничто не будет угрожать. Так что же мне теперь делать, Нефтех? Как мне смыть это пятно с моей чести? – упорствовал монарх – или моё слово уже ничего не стоит?

 - Стоит государь, стоит – заверил его египтянин – но если глубоко разобраться, то твоя честь не пострадала?

  Монарх с удивлением взглянул на советника и тот с довольным видом пояснил.

 - Скифский царь погиб находясь за пределами твоего лагеря, государь. Ты дал слово, что он уедет от тебя живым, и он уехал. А то, что посреди поля на него напал Спараг, так это не твоя вина, ведь ты не можешь нести ответственность, за действие дикого наемника, у которого свои понятия о чести.

  Такая трактовка событий Александра вполне устроила. Он ограничился лишь публичным порицанием царевича за спешку в важных делах, но тут же простил виновника, величественно сказав, что за удаль в бою не наказывают. 

  В подтверждения своих слов, Александр милостиво отдал голову Панасогора Спарагу как боевой трофей, чем вызвал у царевича бурю восторга. Он тут же в присутствии всех назвал Александра великим другом своего племени и попросил разрешение поскорее отбыть домой, дабы продемонстрировать скифам кавказского Гипаниса, подтверждение своих подвигов. Александр милостиво обещал подумать.

                Глава VI. Колесо жизни.

                Отсутствие в Пелле царя Александра, самым благоприятным образом сказалось на душевном состоянии его сводного брата Птоломея Лага. Лишенный возможности видеть живой укор своих неудачных деяний, а так же благодаря поддержке верной жены Таис, бывший хилиарх Запада, стал быстро набираться новых силы и веры в себя.

  Не прошло и двух месяцев, как Птоломей уже полностью позабыл все свои былые огорчения с тягости, и вновь стал плести тайные интриги вокруг трона Аргидов, который по твердому убеждению Лагида принадлежал ему по праву крови. 

  Уже дважды за короткий период времени, пока Александр был на краю света, Птоломей энергично пытался осуществить тайную мечту всей своей жизни, но каждый раз на его пути непреодолимой каменной глыбой оказывался кариец Эвмен, верой и правдой служивший своему монарху. Оба раза, когда кариец казалось в безвыходных ситуациях, он неизменно умудрялся полностью разбить армии мятежников, которым хитромудрый Птоломей создавал все мыслимые условия для одержания победы.   

  Антигон Одноглазый и Эакид эпирот, оба сложили свои головы, так и не выполнив свою главную задачу в планах Птоломея, о существования которых они едва ли догадывались. И каждый раз, потерпев неудачу в интригах, Птоломей самым тщательным образом заметал следы своей закулисной деятельности, старательно убирая людей, которые могли бы пролить свет на его деяния перед Александром.

  Будь на месте Птоломея какой-нибудь другой человек, то он, возможно, опустил бы руки перед столь очевидным предупреждением рока, признав своё очевидное поражение. Возможно кто нибудь другой, но только не Лагид. Он видимо был сделан из другого теста, и в нем действительно текла благородная кровь Аргидов, упрямо толкавшая его на свершение честолюбивых замыслов.

  Не добившись успеха на поприще мятежа, после недолгого размышления, Птоломей вступил на скользкую дорожку заговора, по которой пока безуспешно шли все те, которым своим присутствием на македонском троне сильно мешали вначале царь Филипп, а затем и его блистательный сын.

  Приняв это окончательное  решение, Птоломей столкнулся с довольно серьезной проблемой, по поиску себе союзников, в столь важном и очень опасном деле. И здесь у него возникли серьезные проблемы. Вся загвоздка тайного дела, заключалась в том  что, проводя массовые репрессии среди македонской знати, Птоломей невольно устранил всех людей, которые хоть чем-то могли создавать угрозу трону Александра. 

  Своими собственными руками, Лагид успешно создал вокруг себя выжженную пустыню, вольно или не вольно лишив себя всяких союзников по тайной игре. Единственным человеком, кто хоть как-то мог претендовать на престол Аргидов, был Пирр, сын Эакида, двоюродный брат царя Александра, но ему всего от роду было несколько лет.

  Казалось, что охотник попал в собственные сети, но деятельная натура Птоломея, не собиралась сдаваться. Он терпеливо перебирал в своей памяти, кандидатуры всех тех вельмож и царьков, старательно оценивая их как помощников в заговоре, но все было не то. Лагид уже был в отчаянии, как неожиданно судьба лучезарно улыбнулась ему во все тридцать два зуба.

  Выполняя свои союзнические обязанности, царь Вифинии Никомед прислал в Пеллу торговое посольство во главе со своим сыном Ликаоном. Ему только недавно исполнилось семнадцать лет, а он уже слыл первым красавцем не только Вифинии, но и всей Малой Азии.

  Едва только Птоломей узрел его алые губы и нежную кожу щек, его густые черные кудри и прямой стан, как в его голове моментально родилась идея, блистательная по замыслу и порочная по содержанию. Теперь Лагид точно знал, кто будет его новым союзником против Александра. Всё встало на свои места, и теперь Птоломею нужно было только правильно разыграть всю партию.

  Наместник Пеллы благосклонно встретил Ликаона, окружив его своим почетом и вниманием, что немедленно дало нужные результаты. Молодой вифинец охотно отвечал на все вопросы Птоломея и, возвращаясь обратно взял тайное письмо к своему отцу

 Никомеду.

  Так завязалась тайная переписка между дворами Пеллы и Никомедии. Завладев царским престолом в жестокой борьбе со своим братом Басом, Никомед очень нуждался в поддержке и признании его власти в Вифинии со стороны наместника Македонии Птоломея. Хитрец быстро узрел другого хитреца, и быстро найдя общий язык, принялись торговаться за оказание помощи друг другу.

  Вся тайная переписка велась только через Брасида, доверенного человека Птоломея, который подобно ткацкому челноку, проворно сновал из одного угла в другой, в целости и сохранности передавая тайные послания адресатам из рук в руки.    

  Теплые лучи солнца уже скрылись за краем горизонта, слабо напоминая о своем присутствии алыми сполохами, когда великий наместник Македонии Птоломей переступил порог своей спальни. 

  По хищным морщинкам в уголке глаз, хорошо заметных в свете ярко горящих светильников, Таис сразу поняла, что её супруг сильно взволнован. Она слишком долго знала Птоломея Лага и читала всю его душу подобно открытой книге, хотя при этом лицо наместника было абсолютно спокойным. 

  Будучи умной и проницательной женщиной, она не устремилась к нему с немедленными расспросами, терпеливо ожидая, когда он сам первым начнет разговор. Именно эти свойства характера, позволяла знаменитой гетере столь долго витать в высших кругах македонского царства и при этом не только сохранять свою жизнь, но и пользоваться определенным влиянием как у Птоломея, так и самого Александра. Не изменила Таис выдержка и на этот раз.

 - Прибыл Брасид от Никомеда – произнес Птоломей, пытливо глядя в темно карие глаза своей дорогой супруги.