Вообще, Арсений Михайлович как-то не вписывался ни в свой физический облик, ни вообще в атмосферу деревни. Он разительно отличался от Филиппыча. Говорил иногда слишком литературно, обращался на «вы», движения его были уверенны и плавны, несмотря на всю нелепость несоразмерной фигуры. Он мог излучать радушие, но иногда взгляд его делался настолько твёрдым, что Артёма пробирала дрожь. Если бы времени на отстранённые разговоры имелось чуть больше, то он непременно расспросил бы этого мужчину о его жизни, о том, как он вообще умудрился застрять в этой тмутаракани и что продолжало его здесь держать, помимо отсутствия достаточных для переезда средств. Впрочем, этот последний пункт был под большим знаком вопроса после того, как Артём внимательно присмотрелся к посуде. Кто вообще ест варенье серебряными ложками и пьёт чай из двухсотлетнего фарфора?

— Полно их тут, — прервал его мысли Потап. — Гадюки. Здоровенные кобыляки. Так-то не агрессивные, зря не укусят, но если, не дай бог, наступишь…

— Как же тут хоронили-то раньше? — удивлялся Артём. — Неуж гробы через все эти буераки тащили?

— А пирамиды египетские как строили? — то ли всерьёз, то ли шутя сказал Арсений Михайлович. — Люди раньше крепкие были, не чета нынешним. И ценности не бутафорские, как теперь, почитали.

— Вы серьёзно?

— Да шучу конечно, — усмехнулся Потап. — Дорога тут раньше была прямая. Болото заканчивалось чуть дальше. Даже церквушка недалеко от погоста имелась. Старообрядческая. Говорят, что веке в тринадцатом и монастырь построили. Кладбище это монастырю и принадлежало. Но потом монастырь этот будто бы под землю провалился. Исчез в одночасье.

— Опять шутите?

— Нет. Я серьёзно. Овраг на том месте теперь. Он чуть левее этой тропы. Так и называется — Монастырский. По дну течёт жиденький ручеёк. А на одном из склонов есть что-то вроде пещерки. Зачарованным гротом ту пещерку в народе прозвали.

— Звучит поэтично, — вставил Артём.

Потап хмыкнул.

— Говорят, — добавил он, — что в этом гроте мёртвые оживают.

— Что?

— Ну, это я добавил для пущей поэтичности.

— Не пойму я, Арсений Михайлович, когда вы шутите, а когда всерьёз начинаете говорить.

— Про Зачарованный грот тоже была не шутка.

— Интересно тут у вас. А на первый взгляд и не скажешь.

— Это раньше интересно было. А теперь что. Тоска.

Небо над верхушками сосен снова затянулось тучами. Заморосил дождь. Чем ближе подходили к погосту, тем плотнее становилась туманная позёмка, так что даже если бы на пути попалась гадюка, то увидеть её было уже нельзя. Арсений Михайлович вооружился длинной палкой и ворошил ею перед собой траву.

— Здесь всегда так, — сказал он. — Чем ближе к кладбищу, тем плотнее марь. Не поверите, но даже в солнечный день земля тут будто горит.

— Поэтому после шести вечера сюда лучше не соваться?

— Да не только. Туман-то, он и с утра плотный. Тут дело в другом.

— Расскажете?

— Проклято это кладбище. Вот и весь сказ.

— Проклято? Это как же?

— Ведьмино оно.

— Не томите, Арсений Михайлович. Заинтриговали.

— В царские времена, за полвека до революции, поселилась на окраине деревни ведьма. Обычное дело тогда. Травками лечила народ, болезни заговаривала. С дочкой жила. Без мужа. Дюжая баба, хоть и молодая, чуть больше тридцати лет. Одна со всем хозяйством справлялась. Но в один день взяла да и померла. Похоронили. Всё чин по чину, правда, камешком на всякий случай могилку её припечатали, чтобы народ лишний раз не боялся, что восстанет из мёртвых да начнёт мстить. Ведь смерть-то её безвременная не известно по каким причинам случилась. А дочку девятилетнюю местный барин к себе в поместье забрал. Позаботиться обещал, потому как куда ребёнку-то одному. Девчонка эта очень уж смазлива была. Особенной красоты, не крестьянской, да и вообще, думаю, неземной…

Арсений Михайлович замолчал, остановился и устало опёрся на свою палку. Каким бы крепким он ни казался, но годы своё брали, а идти по мшистой болотистой почве, спотыкаясь о торчащие тут и там корни, было не так просто.

— Уж не знаю, правда ли это, — снова заговорил он, продолжив путь, — полагаю, что напраслину на помещика навели… Но люди будто прознали, что с этой сироткой барин обходился не по-людски. Наложницей своей сделал. И однажды девочка от него сбежала. Расстроился помещик, запил. А потом гнев его обуял, да как пошёл он шерстить все свои угодья помещичьи, что много кому от него досталось. Вплоть до смертоубийства. А времена тогда уже смутные начинались, народ и без того всё чаще на вилы поглядывал. А тут дело вроде как справедливое — помещика, злобой и страстью обуянного, на место нужно поставить. Взбунтовалась наша деревня, собрала всех мужиков, которые в силе, да и нагрянула к помещику в гости. Слово за слово — и закончилось тем, что повесили барина на берёзе, а рядом с ним и друга его, художника, гостившего в тот день в поместье и решившего за товарища заступиться. А потом и само поместье сожгли. Дошли эти новости до городской управы, пожаловали, как водится, казаки, сгребли всех виноватых и невиновных и на каторгу, надо полагать, утащили. Когда погибших от казацких шашек хоронить привезли на кладбище, то увидели, что могила ведьмина вскрыта, а гроб пуст. Вот с тех пор тут больше никого и не хоронили. Даже при советской власти.

— А девочка что?

— Девочка? Да кто ж знает. Никто её больше не видел. Вот и пришли.

После этих слов туман как-то разом рассеялся, и перед взором Артёма открылся удивительный вид. Словно попали они в какое-то иное измерение. До того в основном хвойный лес резко сменился на лиственный: громадные дубы, развесистый карага́ч, искривлённые и гнущиеся к земле берёзы. Все деревья были настолько стары, что стволы их сплошь поросли грязно-зелёным мхом. И только молодая весенняя листва убеждала в том, что они до сих пор живы. Покосившиеся кресты, большей частью деревянные голубцы́, сохранившие резные приче́лины на крутых скатах, были увиты гирляндами высохшего с осени ломоноса. Изредка попадались чугунные ограды, а ещё реже — каменные скульптуры, изображавшие скорбящих ангелов и склонившихся в молитве монахов.

— Дальше мы не пойдём, — сказал Арсений Михайлович и показал пальцем на одну из могил справа.

Артём взглянул в указанном направлении и увидел присыпанную пожухлыми листьями яму. Рядом с ней лежал массивный камень, испещрённый замысловатыми знаками. Эти знаки частью походили на греческие буквы, а частью на астрологические символы.

— Что это? — спросил он.

— Ведьмина могила, о которой я говорил. Вечереет уже. Пора возвращаться. Минут через десять перестанет дождить. А вы дорогу хорошенько запоминайте. Завтра на меня надежды не будет.

— А девочку вы где видели?

— Там, — махнул рукой Потап, — чуть левее и метров на пятьдесят вглубь. Но мало ли где она может бродить. Кладбище метров на сто уходит ещё в лес, а шириной доходит до сорока. Там ещё есть и склепы, да и вообще закоулков с одиночными могилами много. Никто захоронения здесь не упорядочивал. Так что поплутать вам знатно придётся.

Артёма подрывало уговорить Потапа начать поиски прямо сейчас, не откладывая на завтра. Ну что ещё за предрассудки такие? Почему после шести нельзя оставаться на погосте? Он посмотрел на Арсения Михайловича, но столкнулся с его железобетонным взглядом. Тот, видимо, понимал, о чём хочет сказать Артём. Лейтенант под этим взглядом осёкся и промолчал. Да и истории эти о ведьме сделали своё дело — по телу беспрестанно бежали мурашки, оставаться здесь одному на ночь глядя никак не хотелось. К тому же и дороги обратной в этом тумане он без проводника не отыщет. Хоть и не был Артём, что называется, топографическим идиотом, всё же за туманом и за жуткими рассказами непросто было запомнить каждую тропку и каждый брод в заболоченных низинах.

— Хорошо, — согласился он. — Вернусь сюда завтра.

Через десять минут, как и говорил Потап, дождь действительно прекратился. Ближе к деревне за медью редеющих сосновых стволов вспыхнул малиновый горизонт. Похожие на горы, далёкие хребты туч туманной грядой растянулись с юга на север, обнажив голубовато-серое небо, в котором ярко зажглась Венера.

Артёму показалось, что обратная дорога заняла куда больше времени. Может быть, оттого, что в этот раз Арсений Михайлович всё больше молчал, думая о чём-то своём, а Артём старался запомнить каждый поворот и каждую приметную кочку, чтобы утром не заплутать в одиночку.

Возле дома Потапа лейтенант простился со своим проводником, вернул ему плащ-палатку и направился в другой конец деревни.

Филиппыч встретил его широкой улыбкой, расспросил как да что, угостил самым обычным чаем и проводил во флигель, пристроенный к избе справа от входа. Там Артёму и предстояло провести по крайней мере ближайшую из ночей.

Дом Филиппыча был полной противоположностью жилища Арсения Михайловича — снаружи довольно ладный и крепкий, но внутри, напротив, заваленный всевозможным хламом, неубранный и неаккуратный. Впрочем, это вполне объяснялось тем, что Филиппыч, каким бы странным это ни могло показаться, был самым настоящим художником. Хлам его большей частью представлял из себя свёртки старых и новых холстов, подрамники, раскиданные тут и там кисти и тюбики с краской, карандаши и альбомные листы с набросками. Это был творческий беспорядок на грани самого настоящего хаоса. Артём вполне мог бы посчитать Филиппыча безумцем-любителем, если бы не картины, развешанные по стенам, стоявшие на мольбертах и просто пылившиеся по углам и полкам. Все они казались Артёму нарисованными художником недюжинного таланта, хотя он и не был экспертом в живописи. Артём тут же и не преминул высказать Филиппычу своё восхищение.

— Ерунда, — махнул тот рукой. — Баловство, затянувшееся на всю жизнь. Но вижу, тебе и впрямь по душе. Давно не приходилось слышать ни от кого похвалы. Ужо и забыл, насколько это приятно. Когда закончишь свои дела, можешь выбрать любую картину в подарок.

— Да нет. Что вы. Я не могу. Вы и так очень щедры ко мне.

— И не спорь, лейтенант. Сколько мне ещё отмерено на этом свете. Кому всё это останется? Нет у меня никого. Так что возражений не принимаю, но сочту за честь. Да я тебе сам по почте и вышлю, чтоб в поезде не таскаться. Ты мне только адресок свой черкни.

— Честное слово, неудобно. Но спасибо вам большое. Адрес оставлю.

— Вот и ладно. В общем, располагайся, отдыхай. Уборная, если что, только на улице. Двери мы тут на ночь не запираем, так что можешь спокойно ходить сколько понадобится.

— Арсений Михайлович, — заметил Артём, — мне тут такой жути понарассказывал, что трудно поверить, что у вас нет замко́в.

— О кладбище что ли?

— Да. И о ведьме, которая восстала из мёртвых.

— Ну, брат… Ты, главное, к мертвым не суйся, так и они не станут к тебе соваться. Ведь ежели она ведьма, то замки-то от неё не спасут. Не так ли?

— Думаю, так.

— Вот. А гостей незваных из людского рода здесь давно не бывает. Ты вот первый тут за последние девять лет.

— Как же так-то? Совсем никого?

— А что тут делать? Лес да болото.

— Вообще не понимаю, — сказал Артём, — как девочка оказалась в этих местах. Что её сюда привело? И почему именно сюда?

— А ты голову не ломай. Пути человеческие, как и пути Господни, надо полагать, неисповедимы. А ответ окажется в итоге банальным.

— Надеюсь, — согласился Артём. — Пусть мне завтра улыбнётся удача.

— Ну а то. Даже не сомневайся. Обязательно улыбнётся. А пока отдыхай. Давай ладом.

— Спокойной ночи.

Филиппыч развернулся и вышел. И в ту же секунду вся усталость, накопленная за этот день, разом обрушилась на Артёма. Он снял верхнюю одежду, оставшись в трико и майке, и лёг на скрипучую железную кровать, ёжась от холода и от влаги, которой пропиталась постель.

«Завтра обязательно надо закончить это нелепое дело, — подумал он, — и вернуться домой».

Мысль о доме, о тёплом душе о особенно о пельменях ощутимо согрела. Артём блаженно вздохнул и через минуту провалился в глубокий сон.

***

Проснулся он от чувства, что по его шее что-то ползёт. Артём открыл глаза и машинально провёл по шее рукой. Что-то инородное и правда успело коснуться его пальцев. Холодное и слегка липкое. В окно флигеля ярко светила луна, и в её лучах, проторивших на полу золотистую тропку, он увидел живое существо — это была ящерица, такая же ярко-жёлтая, как и лунный свет.

— Саламандра? — вслух прошептал Артём.

Ящерица вильнула хвостом и молнией бросилась в противоположный от кровати угол, забралась на установленный там мольберт с картиной, укрытой тканью, и под её весом ткань медленно съехала с полотна. Перед взором Артёма предстал удивительный портрет, одновременно и поразивший его своей красотой, и озадачивший невозможным в сложившихся обстоятельствах содержанием. С картины, освещённой лунным сиянием, глядела на него, повернувшись в пол-оборота, Алиса, та самая девочка, ради которой он и оказался в Ветыге. С её хрупких плеч чуть спадало тёмно-зелёного цвета платье, а возле шеи замерла та самая саламандра, которую он только что видел. Сначала показалось, что именно она и прилипла лапками к полотну, но под таким углом она никак разместиться там не могла. Артём протёр глаза, всмотрелся ещё раз — да, ящерица была нарисована. И чем пристальней он глядел, тем сильнее становилось желание рассмотреть картину поближе. Артём встал, подошёл к мольберту, развернулся, чтобы не загораживать лунный свет… Девочка была как живая, и от самого́ холста пахло свежим лаком, будто работу завершили совсем недавно. Но с кого Филиппыч рисовал этот портрет? С Алисы? Но как? Неужели он тоже встречал её на погосте и она настолько поразила его воображение, что он не смог не взять в руки краски и кисти? Но почему тогда он ни словом не обмолвился о девочке? И эта ящерица… Артём точно видел её живой, она ползала по его шее, пока он спал. Не мог же он всё это придумать прежде, чем увидел картину!