И вот она стала рассказывать историю, как она поверила в Бога. Это, значит, было в Ленинграде как раз. Что-то случилось там… они… и Вера (тетя) работала, и мама, а мы с Антоном, стало быть, маленькие, и бабушка (Любовь Георгиевна) не работала. И что-то случилось с карточками: то ли они их потеряли, то ли их украли. И вот надо жить неделю, а есть нечего. Это не то, что там сухие корки лежат, а вообще ноль, есть нечего просто. Абсолютно. Ты это понимаешь, да? А жить еще неделю. (До следующих?) Да. Мать тогда… Тогда бабушка себе волосы вырвала на голове. У нее была вот здесь лысинка и… у нее было легкое помешательство. А мать стала Богу молиться. И примерно так сказала: «Если ты есть, то, мол, это… спасешь нас». И что ты думаешь? Стук в дверь, пришел солдат. С рюкзаком. (А звонка не было на дверях?) Не было. А так электричества не было, ничего ж не работало. (Угу.) С рюкзаком… и там дядя Вася (брат отца) с фронта передал посылку. Там был хлеб, консервы были, крупа была.
…вот сварили пшено, и этот забытый какой-то в ту минуту сумасшедший совершенно запах разваренного пшена…
Бараки. В общем, это такие длинные строения, как всегда временные, – длинные-длинные бараки. Длинный коридор и по обе стороны комнаты. У нас была комната с печкой метров, наверное… шестнадцать-восемнадцать. И вот там, значит, стояли кровати: Вера с бабушкой спала, мама одна спала, и мы с Антоном на одной кровати вместе спали. То есть вот три кровати. Еще другая семья жила там – бабка с дочкой на одной кровати, и еще одна женщина, третья семья жила на одной кровати. То есть вот пять кроватей и три семьи, да… Нас пятеро, там двое и одна. И вот так жили, наверное, целый год, потому что я там и зиму помню, и лето. И по утрам мы всегда слышали, как стучит струя по ведру, и всякие звуки издаются, потому как я помню, что уборной поблизости нигде не было, все в ведро происходило, и там на кучу потом все это выливалось.
А на печке готовили. (В этой же комнате печка стояла? В смысле… а, ну да-да-да…) А готовили какую-то… вот я до сих пор не могу понять, какая-то черная каша, она вот типа манной, но она черная. И очень она невкусная, меня всегда тошнило от нее. И еще вареную свеклу мы ели, это называлось «Борщ Ленинградский». Там такие круги жирные на ней плавали, меня тоже от них тошнило всегда.
…бабушка, там, знаешь… значит, она там болела, она должна была умереть, у нее уже кровавый понос был… и ей… врач пришел, какой-то знакомый, я не знаю, и сказал, что надо ей бульон. И вот… мать за какие-то… у нее драгоценности были, за них купила мяса на базаре, сварила бульон ей, но что-то такое, не знаю, по каким признакам, какие-то глухие намеки были, что это была чуть ли не человечинка. Но он ее спас, этот бульон. Почему они решили… какой‐то не такой вкус, вроде… Ну… она выжила, короче говоря. Не удалось ей умереть.
…идти, ну, сама понимаешь, до мясокомбината, это больше часа занимало, а то, может, и больше, и она попадала под обстрелы, один раз попала на мосту под обстрел, а кусочки сала, не знаю какого размера, она приносила домой и прятала, стыдно сказать в каком месте… (Ну как-нибудь намекни…) Не могу. Ну, я так думаю, что это была промежность, а может быть поглубже чего… (Чтобы вынести с комбината?)
…лепешка из подорожника. Подорожник у нас рос. Тетя Настя собирала подорожник, пропускала через мясорубку, тушила его, и на голой плите выкладывала вот такие лепешки. А чтобы немножко их сдобрить мне как ребенку давали какое-то количество рыбьего жира. И вот это… я ж не могла их есть. Вот мне что угодно, но у меня запах вот этих лепешек, вот он у меня до сих пор во рту. Запах лепешек из подорожника, запах кухни, где тетя Настя делает эти лепешки. Ну а другого-то ничего не могли предложить… абсолютно.
Блокада… Больше всего я помню холод. Хотя у нас вот этот двухэтажный барак, он отапливался печками. Печное было отопление. Это нас спасало. В отличие от городских квартир. Но самые главные силы у нас – это были Володи. Мой брат. Двоюродный. Он вообще нам вытворял бог знает чё. Он такой был отчаянный. Он, значит, вот, во-первых, вот эти дрова таскал. Во-вторых, дядя не курил, но получал махорку в этом, в МПВО. Он надевал его охотничьи рыбацкие сапоги до самого верха, такие. Туда прятал эту махорку – и через линию фронта. Бегал. Ехал. Он не рассказывал никогда. Теть Настя его перекрестит – прощается с ним. Все – ребенок не вернется. Он сказал, как щас помню, «мама, смелого пуля боится, смелого штык не берет. Все! Все в порядке». И он, значит, крупу привозил нам, сухари привозил нам, притаскивал – что помещалось вот в эти сапоги. Потому что ему надо было цепляться, где за поезд, где за машину, где крючком за какой-то грузовик. Вот такой вот был. Отчаянный парень. Он еще бегал, у нас недалеко охтинское кладбище, он еще бегал у нас хоронил, за кусок хлеба. Люди просили его. Это уже было летом, когда тепло было, он возил, на тележке туда. Покойников. Вот. Володька очень спасал. А потом, когда ему в сорок втором, в начале сорок третьего года, он вообще, сбежал и все.
Ушел из семьи. Ушел где-то в воинскую часть, куда-то там далеко, за границей города уже. Сказал, что ему уже семнадцать лет, и пошел служить. Сменил фамилию. Васин он был – стал Васильев, Ильич он был – стал Иваныч. Вот, отслужил. Теть Настя подает в розыск – нет такого, подает в розыск – нет такого, нигде ничего. Закончилась война. И где-то осенью сорок пятого в квартиру звонок, входит бравый солдат. Служил он последние где-то, дослуживал в Чехословакии. Значит, тут все выяснилось, сколько ему лет на самом деле, документы нормальные тут были, так он еще, милый мой, служил. Потому что ему еще по возрасту надо было служить. И он здесь служил. Недалеко от ТЮЗа стояли какие-то моторизированные части. И он там шоферил. И работал. А из‐за границы он привез полный рюкзак открыток. Вот чё он привез. Люди там часыыы, кто-то что-то там какие-то трофеем волокли – а он открытки привез…
Володя. Он что-то когда-то подкидывал. Он однажды вернулся, когда ничего ему не удалось взять, он вдруг привозит, вязанку… в общем, доски такие, доски от бочки. Бочка разобрана и связана. Оказывается, в этой бочке был жир. И тетя Настя соскабливала вот с этих досок, оттапливала, и получилось там какое-то количество какого-то жира. Теперь, значит, что еще нас спасало. То спасало – лето нас спасало. Потому что. Она же из крестьянства. Она нашла даже в сорок втором, по-моему, там напротив был разбомблен дом, там такая была низина, и, по-моему, даже об этом никто не знал, там такие начались заросли, вообще народу-то мало было в округе. И теть Настя где-то раздобыла какие-то семена капусты. И я помню, как она посадила, а капуста, оказывается, кормовая. Она не кочаны дает, она дает вот такой ствол и листья зеленые. И вот эту вот капусту тетя Настя посолила. Вот в сорок третьем году, значит, у нас какое-то подспорье было вот эта капуста.
…вот наша семья выжила – это редкая семья у нас в городе, которая не потеряла никого. Это все благодаря моей маме. И благодаря тому, что с ее упорством, с ее вот такой жаждой жизни и жаждой выжить – она установила у нас в доме порядок. То есть порядок питания. Значит, мы – наша еда составляла вот в самые такие вот худшие дни – это вот кусочек вот этого хлеба – сто двадцать пять грамм и, мож быть, какую-нибудь лепешку из отрубей из прогорклых или как однажды, значит, мама принесла, значит, столярный клей, распустила его в горячей воде и как бы это был бульон, который просто невозможно было есть, но желудок, как я говорю, можно было обмануть.
…этот порядок, он заключался в том, что в девять часов утра бабушка давала мне пол-литровую банку кипятка и одну треть кусочка хлеба вот этот сто двадцати пяти граммового. По порядку, который был заведен, мы не имели права просить есть. Это было, мама все время говорила: «Это стыдно! Это нельзя! Это вы должны вот так поступать, как мы вам сказали!» И второй раз я опять же получала эту банку кипятка и маленький кусочек хлеба ровно в двенадцать часов дня. И до двенадцати ни крошки… ээ… и я, представьте себе, – я маленькая девочка и я еще не очень хорошо по часам вот этим понимала время, я еще не умела в это время читать, скажем, и уже пришли такие дни, когда я не могла ни играть, ни там перебирать что-то – ничем заниматься – у меня от голода уже были только одни мысли о еде и я смотрела часами на наши… у нас такие старинные часы были – на часы: когда наконец наши вот эти… э… две стрелки сойдутся на цифре двенадцать. И когда они наконец сходились на цифре двенадцать, я кричала: «Бабушка! Двенадцать! Двенадцать! Ну, ну что-нибудь, ну дай что-нибудь съесть».
Потом я не взлюбила ее. В Ленинград привезли только рисовую крупу, и она была плохо чищенная…
Один раз я играла в игрушки во время войны, и вдруг там что-то дзын-дзын, и я высыпаю – рисинки. Бабушка посчитала, говорит – двадцать три штуки. Это смешно, но он был. Суп этот был. Но двадцать три рисинки мы запомнили на всю жизнь.
А так, было легче летом: бабушка пекла оладьи из всякой зелени. А мазала она сковороду – это я точно помню – она вот так ее держала, а здесь свечкой сковородкой, потом ставила ее и делала такие котлеты. Не помню, как там я именно их ела. Потом закончился этот мешок. Но то, что… потом уже стало страшнее. Мясо… Ааа, палец-то. Это вот (показывает) вот так вот он был изрезан. А вот тут вот шов у меня наложили. Я положила на табуретку, пока бабушка там что-то отвернулась, и начала резать. Причем я орала как резаная, потому что больно же – ножом. Бабушка прибежала: «Что ты делаешь?! Зачем ты это делаешь??» Я сказала: «Мне жалко бабушку, у нас нету совсем мяса». Так и остался…
Мама приносила в кулечке таком небольшом два куска белого хлеба. Когда приходили из Смольного проверять там этот Ленинский проспект. Самый главный там был Антонов такой, фамилия. И он приносил этот пакетик и отдавал маме. И я помню, что я свой пакетик съела, а Эллочка была больна. Она на кровати к стенке повернулась, а в карманчике этот пакетик. И я помню, насколько я хотела есть. Думаю, она спит, глотать ей все равно больно. И я прыгала на одной ножке, потому руку туда запущу – откушу кусочек и туда назад. Самое страшное, потом, когда мы уже выросли, нам мама не давала: на эту тему когда мы заговаривали, она просто уходила. Поэтому мы только с сестрой общались, и я ей рассказала, как я хлеб украла. Она так рыдала. Уже вот в наше время. Она: «Алька, да почему ты мне? Я бы тебе все отдала!» Я оооооой…
Случаи были. Тетя Настя один раз купила на Панфилова, там был рынок, на улице Панфилова. И кто-то что-то приносил. Тетя Настя принесла баночку, значит, как бы студня. Дядя Илья говорит, ты с ума сошла? Из чего можно студень сварить? Ты что? Нет, ни в коем случае! И там был детский ноготь. Вот там, вот в этом студне, в баночке – но баночек тогда таких не было двухсотграммовых, это не та тара, которая теперь, какая-то, наверное, пол-литровая банка – детский ноготок был виден. Лично мне не было в тот момент ничего сказано. Меня берегли от информации, мне очень много не говорили. Это куда-то было выброшено, вынесено. И я думаю, «что ж тетя Настя принесла и ничего не дает».
…это был, наверное, где-то сорок второй, наверное, к лету. Может быть, сорок третий, не помню я точно эту дату, но я еще маленькая была. И мы пришли, и на кровати сидели двое детей маленьких, где-то два и четыре года, и лежала мертвая мать. И они ползали там по ней. И собирали с нее вшей и ели. Брали в рот. И ели. Вот этих вшей.
Гешка обожал своего кота Рыжика, который у него был… когда Гешка заболел, лежал значит, а у него на груди лежал этот тощий кот, которого, в общем, нечем было кормить, конечно. И произошло то, что его мама… эхэ… (выдох) ну… договорившись с соседом (инвалидом войны)… эмээ… (пауза) в общем… этого отобрали у Гешки этого кота, обманув его, что они его туда уведут в подвал, где крысы водятся, там, где он будет сытый; потом он вернется домой… На самом же деле (на выдохе), в общем, мама из этого кота приготовила суп. Для, в общем-то, умирающего Гешки от голода и от болезни и… э… обманув его, значит, скормила вот это все, и благодаря этому коту, значит, в общем-то, Гешка выжил. И правду о том, что произошло (пауза), ему не раскрывали очень долго, а он искал, когда он поправился, по всем подвалам, а мы, дети, тоже ему помогали. Мы ходили, значит, – искали этого рыжего кота, потому что он очень его любил – это просто его любимец был этот кот. И он узнал о том, что случилось на самом деле, когда уже был курсантом, верней даже не курсантом, а он уже закончил летное училище и приехал домой, получив назначение на Север, значит, вот, навестить свою маму. И за столом, значит… иии… его вот этот сосед – дядя Леша, мама, значит – тетя Люба… эмэа… – ему открыли эту тайну. Дядя Леша сказал: «Ты знаешь, сынок!» А у них висела фотография на стене – я ее хорошо помню, эту фотографию, где Гешка, обнявшись вот с этим котом, личико к мордочке, что называется, а… прекрасная такая фотография этого Рыжика. Только вот память о нем как бы и осталась на фотографии. И когда дядя Леша посмотрел на эту фотографию на стене, сказал: «Знаешь, сынок! Вот этот кот – Рыжик твой – спас тебе жизнь». И тогда (пауза) Гешка все понял – что он съел своего кота. И конечно, даже для взрослого человека, я помню, как он закрыл глаза руками, значит, сначала стукнул кулаком… эм… пó столу и крикнул: «Война! Проклятая война!» Закрыл, я так думаю, – наверное, он плакал…
Мне же пять лет было. Ну что я могу рассказать… Мы жили за городом, в Тарховке. Это, знаете, перед Сестрорецком. Как моя мама рассказывала, она ходила в лес за клюквой. Помню, денег не было и отец купил голову лошади за часы… Еще помню, пекли лепешки из коры. У нас не было мясорубки, и мама эту кору нарубила топором. Вот в семь лет я в школу пошла. Блокаду уже сняли, хорошо было.
…например. Вот щас дрожжи, наверное, не представляете что такое!? Ээ… то есть они – для выпечки берем дрожжи. А чтобы их есть вот так – не представляешь. Мама приносила когда – вот она разогревала эти дрожжи и вот хлеб мы макали сюда – это такая вкуснотища была! Что вот сейчас все хочу попробовать, но как-то не доходит. Вот. Например, весной, когда начинала липа листья – липовые лепешки, остался вкус вкусных липовых лепешек.
Ну вот, а значит, мамина сестра это двоюродная была. У нее сын был моего возраста, на год младше только, Гена, Геннадий. Потом вот, значит, эта дочка, которая родилась вот только как война началась. И муж ее был, я не знаю, кто он был по профессии, но вот это все случилось, он уже прикован к постели был. И вот, значит, обычный день был, она искупала девочку, она купала одна, потому что он не способен был ей помогать физически. И вот держала у себя в пеленочках, конечно, все-таки ребенок есть ребенок. А он так посмотрел – она, говорит, какая-то жадность в его лице почувствовалась, но я не думала, что он об этом… он ей говорит: слушай, не съесть ли нам ее, ведь ты посмотри, трупы лежат на дороге, детей ловят специально, чтобы их съесть – сколько детей гибнет. А тут свой ребенок, чистенький, это ж как курица примерно. Ну, конечно, на нее это такой страх навело. Причем он так спокойно говорил это все. Она схватила девочку. Когда она к нам прибежала, девочка во все подряд была завернута – и в одеяла, и в пеленки. Прибежала к нам. Говорит: «Я не знаю, что мне делать». Ну, какое-то время прошло. Это уже к вечеру было. Во всяком случае я помню, что от нас она вечером уходила. Одна. Ребенка оставила маленького маме моей. А сама пошла посмотреть – может, он сына уже съел там. Мальчику-то шесть-семь лет было… шесть, наверное. Мне – семь, а ему – шесть. И она ушла. Пришла домой – а он уже мертвый. Сын, слава Богу, был живой.
Это уже счастье было. Ну, она пришла девочку забрала и все. А потом, дальше как события развивались, она, говорит, я поняла, что мне двоих детей не выкормить будет. Я все, что на карточке для этого маленького ребенка, я все это скармливала сыну. И девочка, конечно, очень скоро умерла…
В Вестфалии в 1939‐м мы получили по пакетику печенья и яблок, в Гавре в 1940‐м еще вдобавок по бутылке шампанского и кекс, но то, что нам подарили здесь, на Восточном фронте, на Рождество, превзошло все наши ожидания: мы подходили с ящиками из-под патронов к распределяющим подарки и в наши ящики потоком лилась благодать: для каждого 1 бутылка красного вина, 1 бутылка коньяка, 1/3 бутылки шампанского, 1 банка консервированных фруктов, 2 яблока, 60 сигарет, из них 40 штук – немецких, табак, сигары, бритвы – 1 упаковка, 27 плиток шоколада, бисквит, 4 пакетика конфет и почти целый фунт вкуснейшего рождественского печенья. А кроме того, привезли два больших мешка с почтой, из которого сыпались градом посылочки и письма от родных из дома. Потом каждый пошел к бункеру со своими богатствами и, распаковывая их, думал о том, что, вероятно, все же и можно было бы немного попраздновать Рождество. И так и случилось. Находили в лесу небольшое деревце, а в узком бункере – местечко для него. В одной из посылок находили рождественскую свечу и немного елочных украшений. И даже маленький рождественский транспарант. Потом раскладывали свои дары кругом, и так начиналось рождественское торжество жителей бункера – в основном команды из трех человек. А как только после трех часов опускалась темнота, вокруг становилось вдруг совсем тихо. Даже на линии фронта казалось, что Христова ночь вступила в свои права. И вдруг было все, что должно быть на милом торжестве: рождественская тишина, рождественский мирный покой, рождественская радость – все это на заледеневшем фронте в России. А из убежищ, глубоко под землей, пробивались рождественские звуки. Солдаты пели свои рождественские песни. В полуночный час сквозь морозную и ясную ночь откуда-то издалека доносились таинственные, но знакомые мелодии. Где-то играл хор трубачей старинную «Stille Nacht, heilige Nacht» («Тихая ночь, святая ночь»).
Я лежал, расстроенный из‐за своих ног, и не только, – в своем бункере. Фред разжег огонь и намазал мне хлеб маслом.
…вот мы остались здесь на девятьсот дней. И… вээ… пока документы восстанавливали, прекратилась эвакуация. Уже. Потому что все уже – кольцо было замкнуто, и ледовая дорога не успевала это, и потом там гибли очень много – то же самое. Поэтому. Это очень все страшно. Это (слезы) даже трудно представить. Был… каннибализм был. Мама меня, например, я такое, лицо круглое у меня, и поэтому независимо от того – голод и все… ээ… но лицо просто круглое. И мужчина… пошли лебеду собирать… эмээ… потому что вот когда стала трава расти, и появились эти витамины, и мы должны были с мамой… ходили, где это росло все…. Потом в сорок третьем году – в конце сорок второго, сорок третьем – ничего не росло. Асфальт и земля – все было – потому что все было съедено и вытащено с корнями. Вот. И… эмээ… мужчина хотел меня вот… отобрать у мамы. Это… сс… отдельная статья о каннибализме – о чем не говорили, но имело место и все. И когда мама, вот уже потом рассказывала, как, говорит, я б могла бы и отобрать у вас хлеб – я не верю, потому что от голода люди своих детей… не жалели. Вот. Я не говорю о седьмой симфонии Шостаковича – вот это вот, кстати сказать, вы сами ее слышали когда-нибудь?
21. Но я живу в квартире, где зимою
чужая чья-то вымерла семья.
Все, что кругом, – накоплено не мною.
Все – не мое, как будто б я – не я.
И точно на других широтах мира,
за целых два квартала от меня,
моя другая – прежняя квартира,
без запаха жилого, без огня.
Я редко прихожу туда, случайно.
Войду – и цепенею, не дыша:
еще не бывшей на земле печалью
без слез, без слов терзается душа…
22. Ну чё тебе еще рассказать… про ужасы блокады… вспоминает? Есть постарше тебя люди? Постарше есть, но мы не… у(су)губляемся…
23. Тем, у кого отец пропал без вести, пенсию ведь не платили, а нам пенсию платили, пока мы учились. Вот… за отца, поэтому нам было выгодно, что он погиб.
Самое ужасное в блокаде была темнота, холод, замерзшие водопроводные и сливные трубы. Улицы были совсем мрачными – не видно было ни уличных фонарей, ни огонька из окон с затемнением, машины ехали с голубыми фарами. Иногда кто-нибудь проходил мимо с маленьким электрическим фонариком, к нему можно было прицепиться до тех пор, пока было по пути. Некоторые люди могут видеть даже в темноте. Я же наоборот – ночью полностью слепая. Чтобы не столкнуться друг с другом на тротуаре, люди прикалывали себе на грудь светящиеся значки. Однажды я вернулась домой поздно, пошла на задний двор – парадная калитка была закрыта и нужно было пользоваться входом со двора. И вдруг я почувствовала себя как в рассказе Эдгара Аллана По. Вообще-то наш двор был не большим. Я прошла в ворота и думала, что иду прямо к задней двери. Но я не смогла ее найти и начала бессмысленно кружить по двору. Дверь бесследно исчезла как в рассказе ужасов.
25. Я очень хорошо помню! Когда я сидела на санках. И видела. Трупы. На льду. Видела девочку. С которой были сняты валенки. Она мертвая лежала, в пальтишке, в шапочке, но с босыми ногами, с нее были сняты валенки. Там еще какие-то трупы… Мне Лидка завязывала глаза, чтобы я не смотрела, но я все равно подглядывала, мне же было интересно. И они мне говорили: Людка, не раскрывай… у тебя морда такая круглая, точно перережут нам веревку людоеды и тебя схватят и сожрут, ты давай сиди и замотанная, как будто мы бабку какую-то везем. А то тебя сожрут, схватят, особенно на Охтинском мосту…
26. Адольф Гитлер «Майн Кампф» (т. 1, с. 154, 1-е изд., 1925–1927):
Если мы хотим в Европе стабильную почву, то это в общем и целом может быть только за счет России, в этом случае новый рейх снова должен отправить в путь рыцарский орден, чтобы немецким мечом и немецким оралом дать своим массам, нации ежедневный хлеб.
Генрих Гиммлер в октябре 1943 года:
Как живут русские, как живут чехи, мне глубоко безразлично… Живут ли другие народы благополучно или подыхают от голода, интересует меня, только постольку поскольку они нужны нам как рабы для нашего общества, все остальное меня не интересует.
27. …бомба на бомбе. Дом наш вот этот двухэтажный, он колыхался все время. Вокруг – воронки. Как в наш не попали? Я не знаю.
28. Короче говоря. И в этот момент, в сорок первом году, когда только встала Нева, а были сильные морозы, заморозилась река, и мама моя пошла прощаться с отцом. По Неве. В Лахту. Закрыла меня на ключ. Дома. Из квартиры уже все эвакуировались. Одна бабушка, которая была там, она отказалась куда бы то ни было уезжать, одна старушка. Но почта еще работала на первом этаже. А мы были на втором этаже. Она меня закрыла, натопила печку: «играй, я, значит, если не сегодня, то завтра, я буду дома»… а мне уже в октябре исполнилось шесть. Короче говоря, на завтра мама не пришла. На послезавтра… ну, то есть уже на завтра к вечеру ее сменщица, телеграфистка, поднялась к нам, стучит. Я, значит, подошла к двери. Она говорит: «А где Наташа? Где мама?», я говорю: «Мама не пришла». Значит, она попала где-то под обстрел. То есть она пропала без вести. Ничего о ней, никаких документов, никто найти не мог. Вот. И тогда эта женщина, телеграфистка эта, она сообщает папе, папе сообщает, что ребенок один. Папа приезжает на мотоцикле, как сейчас помню, хватает меня, хватает мамин какой-то жакет меховой, меня заворачивает, там что-то, что он успел схватить, сует в этот мотоцикл и гонит туда, в воинскую часть. Вот это я очень хорошо помню.
…говорили все про хлеб, про хлеб, про хлеб, про хлеб. А мы когда с мамой меняли дрова на что-то. Нам везло, когда мы меняли их на дуранду. Вы имеете представление о том, что такое дуранда? Это вообще отход от зерновых растений, на масло которые выращиваются. Когда выжимают масло, измельчают зерна все, и потом это собирается, прессуется – ну, правда, где-то прессуется, где-то не прессуется. Когда мы жили в Чувашии, то там мальчишки тоже приносили, но это просто россыпью было, зерна отжатые. А тут была такая дуранда, она как камень была…
Ее надо было, конечно, готовить. Мы потом, когда приехали с эвакуации, и вот я со своими подружками до Сенной площади ходили, и там был такой маленький домик, и в нем был такой корм для скота. И вот мы как-то пошли: «Девчонки, там, наверное, дуранда тоже есть. Пришли, действительно, есть дуранда. Ну, копейки это уже стоило. И вот я купила кусочек, еще попросила, чтобы раскололи, потому что она как камень такая буквально. Но когда мы взяли в рот, нам, во-первых, не разжевать, во-вторых, отвращение страшное, мы всё поплевали, сказали – ничего хорошего нет. Но тогда. А во время войны это было счастье. Ее сначала размачивали, а потом лепешки из нее делали. Это вместо хлеба, дополнение такое к хлебу было.
30. Вот дядюшка мой, Илья, он потом вспоминал. Он мужественный был человек, настоящий такой деревенский крепкий мужик. Но он не мог, он ревел всегда, когда меня вспоминал маленькую. Говорит: «Ну, не могу, вот на столе ничего нет, а она, говорит, все ходит и пальчиком так все собирает – и в рот. Чё ты там, Людка, собираешь, там ничё нету».
31. Сегодня Коля закапывает мои дневники. Несмотря на их ничтожность и мелочность, в них много правды. Если я выживу, они мне помогут написать всю правду. О безграничной вере в идею, о жертвах во имя ее осуществления – оказалось, что она была нереализуема…
32. Но основное, она сказала, что я спаслась тем, что я спала. Но теть Настя сказала, что ты спала. Вот мы там сидим в большой комнате, печку натопим, тепло – и ты сразу засыпаешь. Она говорит: «Я только говорю – иди послушай, Людка-то там дышит у нас?» Ну, Лида придет, говорит: «Мам, дышит».
33. …были дети, которые просили все время, плакали все время, ныли и погибали… я была очень спокойная…
34. Теть Настя каждую неделю заставляла – бани же не работали – топила плиту в кухне, нагревали воду, и мы все мылись. Она говорила, что голод голодом, но если мы еще схватим инфекцию, если мы еще начнем тут в грязи, значит, погрузимся в грязь.
35. …я стала спрашивать: дед, расскажи про войну. Он сказал: нет, я про войну ничего тебе рассказывать не буду, война не повод для рассказов. И все, что я знаю… и он очень мрачнел на вот эти вот все. Дед дошел до Берлина. И расписался на рейхстаге. Вот. У него есть медаль за взятие Берлина. За отвагу. Герой Войны и еще какая-то четвертая, я вот сейчас не помню, у мамы они лежат. Вот…
36. Я никогда героем не была,
не жаждала ни славы, ни награды.
Дыша одним дыханьем с Ленинградом,
я не геройствовала, а жила.
37. …не выживают, это было жуткое ранение, страшное, единицы выживали. Вот дед мой выжил. И потом его хотели комиссовать, потому что очень тяжелое ранение. Потому что после этого если кто-то выживал, то комиссовали. Он сказал: нет. И пошел в санбат. Он войну уже заканчивал в санбате. Они на гончих… у них был такой батальон… где они тяжелых раненых с танковых полей вывозили на гончих. Ну как на салазочках, на таких на вот этой… не знаю, как назвать, ну такая… подобие саночек таких делалось. Ну по земле которые, без колес, естественно. Вот. Вот так вот он дошел с санбатом до Берлина. И все. И вот на этом все. Никогда не рассказывал ничего, никаких…
38. Я не могла смотреть очень долгое время фильмы про войну. Вот… вот начинаются фильмы про войну к девятому маю ближе, я переключаю. Я не могу смотреть. Не могу, потому что мне больно.
39. Воспоминания бывшего офицера абвера (обороны) Центральной группировки войск о визите командующего командой наступления на Москву Франца Альфреда Сикса летом 1941 года:
Он сообщил о том, что Гитлер планировал восточную границу рейха продвинуть до линии Баку – Сталинград – Москва – Ленинград. Восточнее этой границы до самого Урала должна была быть выжженная полоса, в районе которой не должно было остаться ничего живого. Планировалось опустошить эту местность голодом, где проживают 30 миллионов русских, а именно убрать из этого огромного региона все средства пропитания. Каждому, кто был задействован в этой акции, под страхом смертной казни было запрещено подавать русскому даже кусок хлеба. Большие города Москва и Ленинград должны были быть уничтожены до основания (должны сравняться с землей).
40. Никакой обиды я не чувствую! На что? На то, что была война?.. Когда блокада, я была еще ребенком, я была не обделена ни любовью, ничем. Но так жили все. Жили все бедно, жили все очень дружно. Я вот после войны, в возрасте девяти-десяти лет, я всем завидовала, у кого есть папа и мама. И в классе, когда кто-то приходит там в школу, значит, новый, я у всех спрашивала: «У тебя мама есть?»… И я брала мамину фотографию, сидела и ревела.
41. То есть она блокаду дожила здесь. И на всю жизнь у нее сохранилось… она никогда, естественно, не выбрасывала хлеб. Никогда. Вообще никакую еду. Это… опять же, сейчас расскажу, это генетически передается, та же самая тема у питерских детей у всех… из поколения в поколение это уже генетика реально. Вот. И она всю жизнь, папа очень хорошо ее обеспечивал, она ни в чем никогда не нуждалась. Но тем не менее у нее всегда сухарики. Вот у нее остается хлеб, она его на сухарики порежет, в холщовый мешочек в какой-нибудь там или в ситцевый и над плитой, как сейчас помню, вот эти цветные мешочки у нее висели. И она сухарики туда добавляла, ни крошки хлеба не было выкинуто… никогда… Вот я и говорю, у всех, кто родился в Ленинграде, в Петербурге, мне кажется, это генетическое. Вот я сколько знаю людей и моих ровесников и не ровесников и младше гораздо людей, питерские никто никогда не выкидывает хлеб. Ни в одной семье не видела. Никто не сговаривается, никто не делает из этого какую-то там позу: что мы вот тут! Нет. Это на уровне генов. Рука не поднимается. Ко мне однажды приехала подружка. Она из Анапы, Краснодарский край, понятное дело. И вот, значит, мы сели ужинать. У нас был нарезанный хлеб – остался от ужина. И она собралась. Я сейчас помою посуду и уберу со стола, – говорит она. Берет хлеб и несет к мусорному ведру, и мы с братом поворачиваемся: Таня, нет! Это было так… она так дернулась. Мы говорим, нет, не потому что жалко, а потому что никогда мы не выбрасываем хлеб. Вот и все.
42. Когда началась война, мне было шесть лет. Блокада Ленинграда восьмого сентября тыща девятьсот сорок первого года началась как-то внезапно, неожиданно, потому что и моя мама и бабушка, они думали, что война не продлится долго, что она вот-вот закончится.
Воду мы брали на Неве. Мы с мамой ходили на Неву: она с ведерками, а я с чайником – помогала принести воду. Ээ… очень, конечно (выдох), было тяжело видеть, я хоть и маленькая была девочка, но я все понимала и все принимала, то, что я вижу. Когда мы ходили за водой, то я видела такие сцены, как когда, например, перед нами шел мужчина с небольшим ведерком, шел очень медленно – нога за ногу и вдруг он упал прямо перед нами, вода эта разлилась – мама подбежала к нему, подбежали еще какие-то женщины, посмотрели, но одна из женщин сказала, что все: он умер. То есть это человек, который (вздох и пауза) нес воду и умер от истощения, от дистрофии.
44. …я жила в страхе, в постоянном страхе от бомбежек, от обстрелов, я очень боялась, что… э… когда мама не приходила долго домой, я очень боялась, что мама умерла.
45. …животных, можно сказать, в городе вообще не было: ни собак, ни кошек, то есть ну сами понимаете, что в такое время… ээ… все это было, в общем-то, съедено. Я уж не говорю о том, что, к сожалению, были случаи, когда (пауза) ели и детей. Но я все-таки считаю, что это были случаи, когда люди сходили с ума – от голода. То есть голод был таков, что он сводил с ума людей и с подвижной психикой, конечно, люди не могли выдержать этого голода и шли на что угодно.
46. …это разорванное кольцо – оно позволяло… э… хоть какие-то продукты страна посылала в заключенный вот в кольцо Ленинград, хоть как-то – немножко побольше стали по карточкам выдавать… ээ… съестного, то есть уже нормы были немножко больше там. Сначала там двести пятьдесят грамм хлеба, потом триста грамм хлеба, то есть они все равно были еще очень небольшие, но все равно это мы все ликовали, то есть это было как бы начало ленинградской Победы.
Они да – были в немецкой форме. И мы, значит… э… этот участок, где они работали, был обнесен колючей фро… проволокой, и мы, значит, сквозь эту колючую проволоку просовывали этим немцам наши завтраки. Скудные, то, что нам там давали родители, там ну, мож быть, там кусочек хлеба там, не знаю, там песочком посыпанный – это считалось, что это сахарным песочком – это считался замечательный бутерброд по тем временам… Нам было жалко!. этих немцев, что они такие худые… они у нас брали этот хлеб, и некоторые плакали… И доставали из карманов, значит, фотографии своих детей, жен – ну фрау, киндер унд фрау. Жены, дети, и мы смотрели и думали: Боже мой – они же ну такие же люди! Как же они могли вот так вот с нами поступить – вот так обстреливать?
…освобожден был город от блокады, и когда люди, ну само это, сам этот праздник – это было что-то – какое-то необыкновенное действо, когда люди выбегали из дома, бросались друг к другу в объятия – чужие люди! Когда целовали друг друга, обнимали, кричали УРА. То есть это какое-то было ликование. Вот всеобщее ликование. Я считаю, что это вот осталось в моей памяти, как нечто такое вот самое замечательное, то что произошло в моей жизни. Самые счастливые дни –
49. Источник информации у нас был только радио. Радио – источник информации. То есть радио – это ну – член семьи, можно сказать. То есть радио это, значит: «Воздушная тревога, воздушная тревога». Значит, мы вскакивали, у нас всегда было включено радио. Никогда не выключалось. Ни днем, ни ночью – никогда. Вот. Э. Значит, когда кончалась, отбой, значит, играл отбой, значит. Когда тревога – тут эта выла вот эта сирена ужасная такая – значит, заводилась, выла. Значит, люди вскакивали там сонные, хватали там что-то, в подвал. То есть вот такая жизнь была. Потом, я хочу сказать, мы часто слушали радио: сводки – военные сводки, что, причем мне кажется, что, конечно, но, мож быть, где-то нас немножко и щадили, чтобы мы не очень в панику впадали. Понимаете!? Но тем не менее такие вещи я сама даже помню, что, ну, во-первых, я помню прекрасно выступление Сталина, значит, когда он обратился: «Братья и сестры!» Вот это обращение – оно у меня в маленькой голове, оно осталось, и я даже тут в своей книжке пишу – наверно, мы и выдержали, потому что мы все были в это время братья и сестры…
50. Люди были так воспитаны, что ты не можешь видеть, когда другому хуже, чем тебе. Вот эта взаимопомощь, взаимовыручка – она была, тогда она была.
51. Вот эта первая зима, сорок первого – сорок второго года… Жили где-то на В. О. Ели клей, олифу, ремни вымачивали. Когда совсем голодно было, пошли к родне, там накормили… А ночью Миша встал в туалет и обо что-то споткнулся в дверях, думал валенки разбросанные… Утром же поняли, что это мама его умершая лежит. Пища истощенному организму стала погибелью.
Вызвали отца с фронта письмом, он приехал и определил Мишу в детский дом. И уже с детским домом Миша был отправлен в эвакуацию. Везли на грузовиках по льду Ладожского озера, колеса до середины были в воде. Дети часто сбегали и попрошайничали, сразу съедали продукты, которые удавалось выпросить, и тоже часто погибали от «заворота кишок». Однажды, сбежав, Миша попал в воинскую часть и стал «сыном полка», но почему-то документов никаких об этом не сохранилось.
1 эпизод. Мышонок
Когда мы – наша семья садилась за стол, выходил маленький мышонок из-под кровати и сидел, пока мы не давали ему крошки, и он с удовольствием с нами эти крошки ел. Когда заканчивался обед, он уходил под кровать.
2 эпизод. Бомбежка
В сорок втором году, уже зимой, мы в бомбоубежище при налетах не уходили. А семья наша, бабушка, мама и мы, двое маленьких ребят, выходили в коридор и там стояли около внутренней стенки, пока длилась бомбежка. Было очень страшно.
3 эпизод. Катание на самокате. Двор, арка, сквер и расчет зенитного орудия в сквере
Когда было затишье, значит, и была хорошая погода летом, это особенно касается уже сорок второго года, я катался на самокате и через двор и арку выезжал к скверу, который был на маленькой площади перед домом, а там был зенитный расчет: зенитка и красноармейцы. Я подъезжал к ним, и они мне всегда что-то давали: или сухарь, или кусочек сахара.
4 эпизод. Эвакуация
Август сорок второго года. Я на берегу Ладожского озера, где сосредоточились люди, которые переезжали это Ладожское озеро, и шла эвакуация из блокадного Ленинграда, познакомился с маленькой девочкой. Через какое-то время, когда мы сидели на катере, который буксировал большую баржу (баржа, видимо, была предназначена раньше для сыпучих продуктов и была с очень высокими бортами). Я сидел на корме и увидел свою знакомую девочку, которая сидела в этой самой барже на самом дне, глубоко. Была тревога, все думали, что на нас налетают немецкие самолеты, а потом узнали, что это были наши самолеты, и тревога оказалась… Когда мы приехали на следующий берег Ладожского озера, нас накормили. Детей накормили отдельно. И я впервые поел Кашу, рисовую молочную кашу, сладкую, я до сих пор вспоминаю это царское блюдо, ничего более вкусного в своей жизни я не ел.
Ну вот примерно все воспоминания, которые у меня есть. Было очень много рассказов взрослых по поводу блокады, но я не буду говорить об этом, почему – потому что, может быть, они не до конца достоверны.
53. Вот этот период, который я Вам назвала, был самый тяжелый, и в это время убирать трупы, мороз тридцать градусов, убирать трупы некому, значит, были созданы в то время – трупные отряды, которые убирали, вот это всё вывозили, ээ… кладбищенских работников – могильщиков вообще несколько человек. Некому было даже закапывать глубоко, и часто все это оставалось на поверхности. Выписывать справки – медсестер не было. Бомбили ведь и госпитали, и вот это все бомбилось. Поэтому было дано распоряжение не выписывать справок, ничего, хоронить без гробов – гробы делать было некому.
54. …О, чем утешить хмурых, незнакомых,
но кровно близких и родных людей?
Им только б доски дотащить до дома
и ненадолго руки снять с гвоздей.
И я не утешаю, нет, не думай, –
я утешеньем вас не оскорблю:
я тем же каменным, сырым путем угрюмым
тащусь, как вы, и, зубы сжав, – терплю.
Нет, утешенья только душу ранят, –
давай молчать…
Но странно: дни придут,
и чьи-то руки пепел соберут
из наших нищих, бедственных времянок.
И с трепетом, почти смешным для нас,
снесут в музей, пронизанный огнями,
и под стекло положат, как алмаз,
невзрачный пепел, смешанный с гвоздями!
Седой хранитель будет объяснять
потомкам, приходящим изумляться:
– Вот это – след Великого Огня,
которым согревались ленинградцы.
В осадных, черных, медленных ночах,
под плач сирен и орудийный грохот,
в их самодельных временных печах
дотла сгорела целая эпоха.
55. И кроме того, были мародеры. Дома не закрывались на замки, потому что трупы убирали. Эта трупная повинность – должна была бригада по домам умерших забирать, то же и на улице, и по квартирам. Поэтому все было открыто. Но однажды пришли какие-то люди, забрали всю одежду – даже чулочки. Тогда чулочки были, лифчики и на резиночке чулочки. Мы в кровати лежали. А это, наверно, чтобы мы там не описались или еще что-нибудь – у нас чулочки висели. Так и это все забрали в квартире. Поэтому маме не на что было даже менять. Вот ее вещи, которые там еще от войны там остались, она иногда выменивала что-то на рынке и приносила чего‐то кусочек. Ну вот это. И такое было тоже. Понимаете!? Хотя видели, что двое детей, одни в квартире и никого нет, ничего нет. И такие были люди. Поэтому об этом не разрешали говорить. Вы знаете, хорошее-то что есть, оно вспоминалось потом. Плохое было сразу. И, видимо, я вот теперь понимаю, почему запрещали рассказывать, потому что если бы все это плохое было рассказано, то, наверное, какие сейчас появляются мнения: почему не сдали город? – меньше жертв было бы. А люди отстаивали город, отвоевывали свою землю, свой город, своих родственников, детей и все прочее защищали.
56. …приехали люди, которые вот в блокадном обществе я сейчас. Категория очень разнообразная людей. И я сразу могу сказать, кто здесь был и кто знает, что такое блокада. И те, кто ни одного дня здесь не был, но имеют удостоверения. Вот. Которые можно было купить. Вот. И наши законы сегодня…
57. Вот, помню, мне лет одиннадцать было… Тогда эта страшная зима была… Мама работала, Толя (родной брат) уже не вставал, ноги опухли… А мне все карточки дали, чтобы отоварить… Холод страшный, мороз… Иду я под темной аркой, руки мерзнут, думаю, только бы карточки не потерять, и положила их в рукавичку под ладошку… Иду, темно, но не страшно… Вообще-то, никогда не боялась, что ограбят… Пришла к магазину, а там народу, очередь, чечевицу выдают, сахару немножко, муки… Часа четыре стояла. Подошла моя очередь. Тетка за прилавком говорит, давай карточки! Я рукавичку-то снимаю, а карточек нет! Я на пол, может упали… Нету… А варежки я не снимала, чтоб карточки не выпали… Как, где… Я как давай плакать, ну потому что это все. А тетки в очереди говорят, не плачь, давайте девчонке соберем. И дали мне кто муки немножко, кто чечевицы, кто сахару, кто еще чего, что давали, уж не помню… Но никогда этих теток не забуду… Такое спасибо им! И получилась у меня норма… Даже так побольше… Меньше, конечно, чем по своим карточкам, но мы не умерли. А мама не ругала меня…
58. …Октябрьский дождь стучит в квадрат оконный,
глухие залпы слышатся вдали.
На улицах, сырых и очень темных,
одни сторожевые патрули.
Мерцает желтый слепенький фонарик,
и сердце вдруг сжимается тоской,
когда услышишь:
– Пропуск ваш, товарищ… –
Как будто б ты нездешний и чужой.
– Вот пропуск мой. Пожалуйста, проверьте.
Я здешняя, и этот город – мой.
У нас одно дыханье, дума, сердце…
Я здешняя, товарищ постовой.
59. Моя вторая бабушка Боровцова Галина Викторовна: «Я окопы рыла под Ленинградом в блокаду. Блокада… (долгое молчание) Было очень страшно, все время хотелось есть, все время все умирали и очень много плакали». (Больше никогда и ничего она про блокаду не рассказывала.)
Протокольные записи по итогам сегодняшнего совещания с госсекретарями о Плане Барбаросса от 2 мая 1941 года:
1. Войну можно вести дальше, только если весь вермахт на третьем году ведения войны будет питаться за счет России.
2. При этом, без сомнения, умрут с голода несколько миллионов человек, если из страны будут выкачиваться необходимые нам ресурсы продовольствия.
3. Самым важным является изъять и вывезти масличные, жмых, прежде всего зерно. Имеющиеся в наличии жир и мясо будут согласно плану использованы армией.
4. Лишь в области дефицита может заработать вновь промышленность, например транспортные цеха, цеха для обеспечения общего производства (железо), текстильное производство, производство вооружения – при этом только того, что в Германии узко представлено. Открытие ремонтных мастерских для армии, конечно, в приоритете.
5. Охрану отдаленных регионов между перегонами должны обеспечивать специальные войска, возможно привлечение сюда рабочих групп рейха и армейской разведки. Необходимо выявить стратегически важные, а значит, подлежащие охране регионы.
Потом, когда мы переехали в свою квартиру, на Измайловском, пошли немцы. И во дворе стали строить дом. Однажды к нам в дверь постучались. А бабушка готовила что-то. Горячую картошку на бумагу кладет и несет туда. Я открываю дверь, там стоит высокий такой немец. Я говорю: ты что, немца кормишь? Он, наверное, моего папу убил. Бабушка сказала: иди отсюда, иди отсюда. И значит, отдала ее. Он ушел есть эту картошку. И бабушка мне сказала – а у бабушки сын родной, он пропал без вести – и бабушка говорит мне: «А вдруг мой Менька тоже вот так голодный ходит и никто ему не подает».
62. А так мы с ней все время разговаривали. Я ей говорю:
Бабушка, а когда кончится война, что же по радио будут передавать?
Она: найдут что!
Бабушка, а что будет делать народ, когда умрет Сталин?
Бабушка говорила, «народ разинет рот» – как хотела меня. (Смеется.)
Ну, вот креститься она меня научила…
63. Эллочка даже поднималась на крышу, чтобы обезвреживать бомбы. Ей десять лет было…
64. То, что было у нас на глазах, то мы помним, а то, что было с нашими родителями, мы ничего не знаем. Практически ничего не знаем. Поэтому сейчас и детям своим, и внукам мы стараемся все это рассказать.
65. Отчаяния мало. Скорби мало.
О, поскорей отбыть проклятый срок!
А ты своей любовью небывалой
меня на жизнь и мужество обрек.
Зачем, зачем?
Мне даже не баюкать,
не пеленать ребенка твоего.
Мне на земле всего желанней мука
и немота понятнее всего.
Ничьих забот, ничьей любви не надо.
Теперь одно всего нужнее мне:
над братскою могилой Ленинграда
в молчании стоять, оцепенев.
И разве для меня победы будут?
В чем утешение себе найду?!
Пускай меня оставят и забудут.
Я буду жить одна – везде и всюду
в твоем последнем пасмурном бреду…
Но ты хотел, чтоб я живых любила.
Но ты хотел, чтоб я жила. Жила
всей человеческой и женской силой.
Чтоб всю ее истратила дотла.
На песни. На пустячные желанья.
На страсть и ревность – пусть придет другой.
На радость. На тягчайшие страданья
с единственною русскою землей.
Ну что ж, пусть будет так…
66. Мы, конечно, еще маленькие. Мне семь лет, брату вот, на четыре года он моложе, на пять лет даже. Потом этот Леша, внук вот этой соседки, он тоже брата моего ровесник, сестра мамина с нами жила, у нее никого детей не было. А мама сказала: «Сейчас стопим печку. Хорошо стопим печку. Закроем трубу и ляжем спать». Ну, понимаешь смысл? Угореть чтобы. Чтобы все угорели и все умерли. И вдруг звонок. Причем вот даже не понятно, вот до сих пор, как он прозвенел, потому что электричества у нас никого не было в блокаду. А это квартирный звонок, он же все-таки электричеством питался, вот раздается звонок. Мама и тетя, все так испуганно. Ну, потом уже даже не помню, кто пошел открывать дверь входную, мама или тетя, – приехал мой отец с фронта. А как до него все это дошло? Он на Ленинградском фронте был. И они с мамой переписывались, естественно, письма быстро приходили туда-сюда. И вдруг последнее письмо, он только недавно маме отправил его. И вдруг приходит этот конверт нераскрытый с приклеенной какой-то бумажкой или я уж не знаю, чем там. И написано «Самсоновы все вымерли». Представляешь его состояние?
…это был самый страшный момент, конечно. И отец под этим ударом, что мы вымерли. Он пошел, конечно, к начальству – на фронте, на Ленинградском он был – что, в общем, он на все согласен, только вот отпустили бы его. Ну и командир уже говорит ему: «Понимаешь, я не могу тебе выделять машину. Если договоришься с шофером, что он может тебя довезти – потому что это ж недалеко, под Ленинградом они были, если договоришься – пожалуйста». Он пошел, только сказал – все кинулись к нему, потому что у них тоже семьи в Ленинграде были. И хлеб стали собирать, и какие-то сухари у кого где накопились. В общем, все продукты, у кого где можно было собрать, всё собрали. Вот. И он приехал таким образом. И, в общем, короче говоря, когда он приехал, вот это нас и спасло, потому что у нас не было ни крошки хлеба, а уж остальное нам и не давали.
Дорогая сестра, а также шурин!
Чтобы у вас была хоть какая-то информация, я хочу снова подать признаки жизни. Как вы уже знаете, я служу летчиком и командиром в отряде летчиков-истребителей в России. Я здесь уже 8 недель, совершил примерно 30 полетов к врагу и некоторыми ночами сбрасывал мои бомбы на Россию.
Скоро получу Железный крест 1 и 2 степени и значок фронтового пилота-истребителя. Этот орден был заслужен мною в тяжких боевых вылазках. Я был представлен к этим орденам! Мое время здесь должно было закончиться 1.10. Но командир моей эскадрильи очень хотел оставить меня у себя, и теперь меня распределили в эту дислокацию на постоянной основе. Я ужасно рад этому, потому что это для меня огромное удовольствие. Итак, до конца войны я буду в эскадрилье, а в Тутов (?) я не вернусь. Порой ночью я зависал со своим добрым Хайнкель 111 в сильнейшем свете прожекторов и пламени. Но мои бомбы еще ни разу не промахнулись мимо цели. Порой какой-нибудь русский вокзал взлетал на воздух. Но иногда и моя машина подвергалась обстрелу. Но я всегда возвращался домой. Последний раз утром в 6, после того как я взорвал большую казарму в Ленинграде, на меня напали 3 вражеских истребителя. Мне было не по себе. Один истребитель запустил мне сзади пушечный залп, который пробил мое левое стекло в кабине в 10 см от моей головы. В конце его сбил один из наших истребителей: это был замечательный воздушный бой! Порой самолет расстреливают, но тут необходимо везение, и оно было у меня каждый раз, так, что я сам удивлялся. 14 дней назад, в субботу, над Ленинградом мой правый мотор был пробит прямым попаданием и загорелся. И все же я вернулся на базу невредим. Так часто случается. Но ведь это так увлекательно, когда тебе навстречу летят разноцветные штуки, и прямо в тебя, так что тебя с сиденья срывает. Этой ночью я взорвал в Ленинграде газомат, детонация была неописуемая! Горело все жутко! Вчера же было воскресенье. Я стартовал на закате солнца в 6 часов вечера. Значит это был мой вылет на закате. Выходных у нас не бывает. Часто вообще не знаешь, как другие живут. Сегодня ночью полетим дважды на Ленинград, тогда с городом будет скоро покончено. Мы бомбим только военно-стратегические цели. Не так как Томми, который бросает свои бомбы в дома и потом как можно скорее сматывается. Лично я еще после того, как сброшу бомбы, кидаю светящуюся ракету, чтобы посмотреть, правильно ли я положил свои бомбы. Когда Ленинград падет, пойдем на Москву. Этот город я уже бомбардировал в августе. Там все сложно. Около 700–1000 прожекторов и очень много зениток. Но русских можно провести постоянными обманными маневрами так, что они все время вообще мимо стреляют. Конечно, тут необходим некоторый опыт. У меня безупречная команда. Мы понимаем друг друга. После бомбардировки на обратном пути выкуриваем по сигарете и через радиопеленгатор слушаем новости и танцевальную музыку. Это отдых. По прибытии домой нам дают горячий суп, зерновой кофе, яйца и т. д. Мы ни в чем не нуждаемся. И нам это необходимо. Потому что когда мы впервые бомбардировали Москву, мы летели с 40 центнерами бомб из Кенигсберга туда. Вечером в 7 был старт, а утром в 5 мы садились. Это было всегда 10 часов в полете! Вы себе, наверное, не представляете, что такое 10-часовой боевой вылет! Мы были тогда измучены полностью без остатка! И так каждую ночь. Когда в России стало лучше с аэродромами, мы перебрались. Россия – несчастная пустыня. Ни один человек не может себе такого представить. При этом полуразрушенный грубый народ и грязь. Я не хочу думать о том, что было бы с вами и с Германией, если бы к власти пришли большевики, как было задумано. Но, к счастью, все случилось наоборот. Если бы русский был бы немного человечнее, не так бесконечно загнан, война бы уже закончилась. Да это и не люди вовсе, они полностью озверели. Но можете быть уверены, мы определим их туда, где им и место. Это отрепье сжигает же все подряд, даже жилье своих же соотечественников. Мы видим такое каждый день. Какое это жутко прекрасное зрелище, когда пересекаешь ночью линию фронта. Фронт горит от линии на сотни километров, целые города и села. Небо пылающе-красное. Под нами яростно идут тяжелые сражения. Но мы летим в самую глубину вражеской страны. А когда возвращаемся под утро с боевого вылета и едем на машине в наши квартиры, то нередко еще попадаем в бой с отдельными кучками русских. Каждую ночь в тылу идет стрельба. На безлюдных дорогах подстреливают и убивают водителей автомашин, обстреливают автомобили. По нужде в отхожее место можно только с автоматом ходить, и таким же образом спать. Когда мы недавно под утро попали под обстрел по пути обратно, я велел остановиться и тогда мы уложили пятерых таких подонков. Я пристрелил троих из своего автомата, когда они хотели бросить нам в ноги ручные гранаты при взятии их в плен. Но в этом ничего нового больше нет. Это же война. И она скоро закончится здесь. Об этом мы, летчики, позаботимся. А теперь я заканчиваю писать. Сейчас начнется обсуждение стратегического плана, а затем полетим опять на Ленинград. С сердечным приветом, ваш Георг.